— Не скажи, - покачал головой Вереск. - Наоборот, всякого из беды выручит, последним куском с тобой поделится. И работа любая у него спорится. И гусляр из него, и отцу по дому помощник во всём, чего ни коснись: хоть дров нарубить, хоть рыбы наловить, хоть избу вымести. И знаткий шибко, от матушки перенял о травках целебных знания. А потому и к духам ко всяким подход знает особенный, всех уважит, как полагается.
— На все яйца биток, - удивлённо наморщил лоб Беловзор. - Что ж получается, имя ему просто так дано?
— Вот в этом-то мастерстве его горе и есть, - сокрушённо вздохнул гонец, поднырнув под низкую сосновую ветвь. - Мать с отцом у него были уж тогда немолоды, когда ему только восемнадцать годов было. Вот и кружился он один за всех по дому с утра до ночи – братьев или сестёр Род не послал.
— Мне тоже, - переступив через корень, сказал княжич.
"И не надобно", - добавил он про себя. - "Дядя и со мной-то урывками время делит".
— Так вот, об чём бишь я?.. - забывчиво почесал затылок Вереск. - Ах, да. Второго друга звали Яр...
Он осёкся, будто ему вдруг отсекли язык.
"Запомнил поди его из книг-то", - мигнула мысль.
— ...Ярко, - договорил гонец.
— В честь Ярилы? - попытал удачу Беловзор.
"Вон как, просто и складно. Лёгкое", - заметил он.
— Всё так, - согласился Вереск. - Пришли мы, значит, на берег. Друзья мои одёжи свои побросали, кинулись в тёплую воду, а я на самом краю уселся, на песочке – надо же кому-то вещи стеречь. Да и о том, чтобы в речке вот так искупаться, мне тогда только мечтать оставалось. Гляжу на Ярко с Гореславом, как они плавают, точно рыбки, блики на воде тревожат. На меня плескадись ещё, а я знай себе заслоняюсь от них десницами…
Мечтательное лицо гонца на миг осветилось бледной улыбкой. Он продолжил:
— Стали други состязаться, кто дальше заплывёт, а я только и могу, что подбадривать их с берега. Ярко, может, и шибче плавает, да только под водой Гореславу равных нет – он всех ловчей. Лучше него, чай, только сам водяной. Вот, решил старший мой соратник пообсохнуть. Выбрался, всё нахваливал водицу. Потом вдруг на солнце глядь – и засобирался. Оделся наспех: мол, батюшка заждался. Ещё не подвязался, а уж помахал рукой. На бегу кушак одной рукой затягивал. Мы к такому привычные, он так от нас удирал не впервой. Сижу дальше, лицо Яриле подставил – пущай его светит, хоть малость лицо цветом нальётся. Стал насвистывать чтой-то весёлое, заслушался плеском, а Ярко всё не выходит из воды.
"Будет тебе!" - окликнул я его тогда. Заволновался. Внутри заскребло, неспокойно так сделалось. - "Утащут под воду русалки за то, что больше положенного купаешься!"
А друг мой и слушать не хочет.
"Пусть попробуют", - махнул он мне из воды. - "От моей руки воины падают, а ты пары водяниц боишься!"
Я тогда успокоился бы, токмо Гореслав любит рассказать всякого о духах, да так, что у тебя кажное слово в голове останется. Вот и я, наслушавшись его давеча, сижу как на иголках, глаз с друга не спускаю. Ладони сцепил, колени под себя подобрал. И всякий раз, как Ярко на глубину уходил, в живот точно копьё втыкали. Чуяла душа-то моя, что, того и гляди, беда приключится.
Вот лихо и навалилось. Друже мой голову над гладью показал, вдохнул судорожно. Будто сел – как поплавок в клёв: то покажется, то опять вóды над теменем сомкнутся.
Тут-то меня жуть взяла: тонет же! Я на ноги взметнулся, кличу его по имени, а он знай себе молчит. Извёлся я весь, забегал по берегу, за что взяться – не ведаю.
"Сюда греби!" - закричал я.
Не думая, не мешкая, кинулся в Волон, вошёл по пояс – у самого ажно дух захватило. Гляжу, вроде плывёт друг в мою сторону, а всё одно не так, как следует. Одной рукой только подгребает, а другой-то, кажись, за ногу схватился – мне не углядеть было. Медленно Ярко приближался, всё больше погружаясь в пучину. Я тогда уж было решил, что у меня у самого сердце оборвётся – так оно тянуло да кололо. Смотреть-то больно было. Когда до друга почти можно было рукой достать, меня и передёрнуло: мне сил ни за что не хватит, чтобы его вытащить. Тяжёл больно. Я больше полена в жизни своей не носил ничего.
Да соображать некогда! Протянул ему десницу, а он – бульк! – и на дно пошёл.