— Скверно с тобой жизнь обошлась, - промолвил слуга, тяжело вздохнув.
— Ну, будет тебе жалеть меня, - Забавина печаль прошла, как наваждение. Старшая, ободрившись, улыбнулась и невесело хмыкнула. - Всё равно без слёз, ишь, не горюется.
Ворон тотчас убрал руку с её плеча. Мельком взглянув на Забаву, он приметил отражение безмолвной благодарности в её глазах.
— Ладно, птичка, пойду я.
Весело вскинул ладонь на прощанье, старшая направилась к выходу, как дверь вдруг полностью распахнулась, и на пороге появился Вереск.
— Ха, вот те раз, - развела руками Забава. - И давно ты тут?
Гонец будто бы смутился: взгляд отвёл, побледнел пуще обычного.
— Да вот, как раз с письмами воротился, решил занести... - пробормотал он.
Старшая обменялась со слугой неверящими взорами. Ворон махнул кистью, будто говоря: "пускай".
— Заходи-заходи, - тут же бросил он прежде, чем Забава ответила.
Вереск оживился, резво прошёл внутрь и вручил слуге письма.
— Род помилуй... - покачал головой тот, получив не менее двух десятков посланий. - Сколько ж мне дел?.. - при этом он обернулся и кинул тоскливый взгляд на высившуюся там стопку.
— Ну посмотри-и на него, - насмешливо протянула старшая, растянув губы в ехидной ухмылке. - Страдалец, как же ты до меня со своей работёнкой справлялся, ась?
— Очень остроумно, - буркнул Ворон, вздёрнув острый нос.
— Не возмущайся, мне вот тоже бездельничать не приходится, - сложив руки на груди, промолвила Забава. - Надобно горницы подготовить для ратников, которые прибудут, да потом ещё с ними самими мне мороки хоть отбавляй.
— Может, я подсобить чем сумею? - предложил Вереск.
— Пойдём, - согласно кивнула старшая. - Не сомневайся, найду я, чем тебя занять.
Гонец вдруг что-то вспомнил и обернулся к слуге.
— Слушай... - он на мгновенье замялся. - Слушай, друже...
Ворон тотчас обернулся, удивлённо вскинув бровь.
— ...я тут былину прочёл. Обсудим вечером, что скажешь?
— Только в тепле где-нибудь, - поёжился слуга.
— Приходи ко мне, у меня, чай, не велика горенка, холодно не будет, - обрадованно улыбнулся ему Вереск.
***
В переходах зажгли все свечи. Смеркалось с каждым днём всё раньше; всё морозней становилось в грозном каменном чертоге.
По пути в гридницу Вереск напевал что-то себе под нос, не разжимая губ. Забаву это нисколько не раздражало. Она успела с тем свыкнуться за время, что знала гонца. Он частенько со скуки не прочь был ещё и подыграть себе, отстукивая песенку на коленке. Видела старшая однажды, как он приплясывал, идя через поляну, где ей случилось собирать малину.
Вереск неожиданно замолчал и уставился под ноги. В тишине ясно был слышен стук каблуков о гладкий каменный пол.
"Здесь всегда так чисто..." - перебила одна мысль другую. - "У владыки в светлице тоже порядок. Первый раз глядь – уютно, а ежели покумекать, то жуть берёт. Это ж надо, народу что людей, а вычищено всё так, будто тут и не живёт никто. Вон, в половицы впору глядеться, как в зеркало".
Гонца одолела тяжёлая тоска. Он поднял взор на широкий проход. Очередная развилка. Лестница вниз, лестница наверх. Натёртые до острого блеска опоры по бокам, державшие невидимый свод. На таких же чёрных стенах, отражая лизавший их свет свечей, поблёскивали золотые прожилки. Они были совсем как те, которые есть у каждого листочка на дереве.
"Кажный день хожу мимо и не замечаю боле такой гордой красоты", - обводя пространство печальным взглядом, думал Вереск. - "Только теперь, когда роскошь кругом в изобилии, ясно мне, что милей матери-природы нет ничего на свете. Она прелестна тем, что живая. А здесь своя краса, суровая и равнодушная. Такая же, как и хозяин".
На душе было пусто и горько. Отчего на него порой вдруг наваливалась такая грусть, он не ведал. Всё, что мог – смириться и принять её так же, как принимал и прощал почти всё в своей жизни в Яви.