— А чего с княжичем не так? - непонимающе развёл руками гонец, прислонившись спиной к стене. - Чуткий, сердце отзывчивое.
— Так-то оно так, но ты попробуй при нём о Кащее плохое слово бросить, - душа старшей затрепетала. - Слыхал бы ты только, что он мне давеча сказал!
Она поделилась беседой, не упустив ни единой мелочи из виду. У Вереска в очах зажёгся испуг. По коже пробежал холодок.
— Жуть-то какая... - прошептал он глухо. - Точь-в-точь владыки речи...
Память услужливо оживила их с Беловзором разговор о колдовстве, и гонца взяла дрожь.
— Кащею бы только услышать, о чём мы толковали! Он, поди, и сам бы лучше Беловзора не сумел... - Забава запнулась. - Смерть людей – это, по его мнению, пустяк.
Она обречённо покачала головой.
— Надо что-то с этим делать.
Гонец с рвением согласился.
— В кого только в Беловзоре эта доброта с таким-то воспитателем? Прямо-таки чудо какое-то! - всплеснула руками старшая и лёгким движением поманила Вереска за собой, зовя следовать дальше.
— Не чудо это вовсе, а Воронова наука, - догнав её, просиял Вереск, гордый за друга.
Забава не сдержала смешка.
— В самом деле, - она, словно не веря своим ушам, качнула головой. После обернулась к гонцу лицом. В погасших очах светилась смешинка. - Ты только ему о том не говори, не то возгордится ещё.
— Буду немее рыбы, - уверенно отозвался Вереск и, едва удерживаясь от переполнившего его тепла, едва не сбежал вниз по лестнице.
"Будто не его, а меня похвалили", - подумал он.
"Покамест не стану больше с Беловзором о Кащее говорить", - решила меж тем старшая. - "Пусть отойдёт за недельку. Помирюсь с ним на случай, если он вдруг обиду на меня держит".
Глава 22. Обманчивый покой
Подошло время ужина. Беловзор, сидя за столом в своей светлице, крепил к полотну каменья. Мало-помалу на пустой холстине очертился бездонный омут среди белого снега и окружавшие его деревья-копья. На небе появился тонкий белый серп. За работой одни мысли гнали прочь другие, мешались меж собой.
— Представляю, как тебе тяжко пришлось, когда твоя волшба стала наружу лезть, - вяло прошептал княжич, выравнивая пальцем самоцветы так, чтобы месяц лежал красивым рогаликом. - У тебя вон, мертвецы, наверное, ни с того ни с сего, как грибы, поднимались. Это у меня всего лишь...
Он отодвинулся от стола, распрямил длань и принялся с пристальным вниманием рассматривать следы, оставленные после колдовства.
— А что у меня?.. - задал Беловзор вопрос пустоте.
На пальцах и ладони багровели неровные ссадины, будто руку тщетно пытались чем-то пронзить.
— Это не огонь, он такого после себя не оставит, - заключил княжич, проведя перстом по шероховатой корочке. - Лёд, выходит? Больно тёплый для льда-то.
Он на всякий случай закатал рукава. Теперь на Беловзоре был надет расшитый серебряными нитями тёмно-синий кафтан. Цвет был так глубок, что едва отличался от чёрного.
"Ещё на этом мне дыр не хватало", - подумал мельком княжич. - "Того гляди хватится кто-нибудь, откуда они у меня..."
— Ничего, вот воротится дядя, и мы с ним вместе узнаем, льдинки это али что ещё, - продолжил беседовать с собою Беловзор. - Всё одно покуда нельзя мне колдовать.
Когда вошёл Ворон, чтобы позвать княжича к ужину, тот даже не обернулся. Он был странно покоен и не проронил ни слова, пока слуга сам не вовлёк его в разговор.
— Беловзор, ты сам не свой, - заботливо наклонив к нему голову, промолвил Ворон. - Всё молчишь. Ничего не случилось?
— А?.. - всё так же неохотно отозвался княжич, медленно обратив на слугу взор. - Нет, ничего необыкновенного.
Они вышли, и их обдало прохладой, стоявшей в переходе. У Беловзора пред очами стоял разрубленный надвое водяной, и нутро содрогалось от трепета. Он смотрел перед собой застывшим, потерянным взглядом мертвеца и ступал мягко, точно кукла.
— Я не намерен пытать тебя, друже, - сказал Ворон, наблюдая за ним. - Но чует моё сердце, что ты не договариваешь.
— Тебе не сказали? - не поворачивая более на него головы, спросил княжич.
Когда слуга недоумённо дёрнул плечом, Беловзор продолжил, скрывая надрыв в голосе:
— Дядя Водяного надвое... мечом...
Его заколотила мелкая дрожь.