— Тут сказано, что однажды князь не сумел уплатить дани и решил отпор владыке дать, - принялся пересказывать Вереск. - Собрал для того войско – сорок сороков отважных воинов. И были среди них и мужи, и жёны.
— Неужели победил? - ухмыльнулся Ворон. - Коли так, то враки. Вон, на месте владыка, невредимый.
— Да нет, - отмахнулся гонец. - Тут иное. Людей князь созвал, а как владыка за данью пришёл, сам на бой не вышел. В тереме отсидеться решил. Ясное дело, что никто супротив Кащея Бессмертного не выстоит – раскидал он всех, кто на пути стоял. А как ночь опустилась, осталась людей сотня всего. Воеводу убили, и им бы впору разбежаться, покуда живы ещё, да они не стали они головы позором таким покрывать. Кузнецова дочь во главе встала и сказала, что коли поклялись князя с семьёю защитить, то лучше уж им костьми лечь, да не отступиться.
— Веришь ли, но порой я понимаю, отчего владыка людей за умных не держит, - застегнув верхнюю пуговицу на кафтане Вереска, промолвил слуга задумчиво.
— Ты не народ честнóй брани, а слушай, - отозвался гонец. На лике его было написано чуднóе, не присущее ему возбуждение. - Да и люди не глупые. Они – отважные воины, память о чьих подвигах не погаснет.
— Красивые речи, - закивал Ворон. - А скольких из них в самом деле будут помнить так, как эту самую кузнецову дочь?
Вереск опустил глаза, погрузившись в размышления.
— Коли помнишь, говорят, что дружиннику завсегда почёт, а князю - слава, вот как, - прищёкнул языком слуга.
Видя, что гонец сильно стал задумчив, Ворон промолвил увлечённо:
— Так чем дело кончилось в былине?
Вереск тут же оживился и продолжил:
— До рассвета дожила лишь дочь кузнеца. Владыка тогда уступил. Сказал, мол, отстояла ты стольный град – и повернул восвояси.
— Да ну? - прыснул слуга.
Гонец бросил на него просящий взгляд, и Ворон, устыдившись, отвел глаза.
— Так вот, - Вереск по привычке вдохнул поглубже. - Ярило, выйдя по утру на небосвод, увидал одинокую воительницу на бранном поле и столь был восхищён её подвигом, что забрал к себе и её и всех людей, что были тогда под её началом, потому тел их не отыскали люди, пришедшие утром.
— Кажется мне, не Ярило, а сам Владыка тому причиной, - отозвался слуга. - Это и не диво.
— Так почему я позвал-то тебя, - Вереск открыл прикрытую до того ладонью вставку над красной строкой. - Видал?
Он ткнул пальцем в нарисованного в раме сокола.
— Ну?.. - Ворон отчего-то неприязненно поморщился при взгляде на гордую птицу.
— Забава Светозаровна таких же на щитах у Беловзоровой ладьи сделала. А самая соль-то тут в том...
У гонца сбилось дыханье.
— Ну не томи, - у слуги вдруг пуще застучало сердце, и грудь сдавило от волнения. - Что ж ты такое обнаружил, что аж вымолвить не можешь?
— Дочь кузнеца звали Забавой.
Лицо Ворона удлинилось, челюсть чуть отвисла. Он поражённо уставился на Вереска глазами-плошками.
— Я тоже сперва дара речи-то лишился, - перешёл ни с того ни с сего на шёпот последний. - Только все сходится. Да и она мне рассказала недавно, что, дескать, "ту ночь" не простит никогда владыке.
— Что ж тогда там на самом деле стряслось?.. - тихо бросил вопрос в пустоту слуга.
***
Вечная тишина, установленная Кащеем во всём чертоге, убаюкивала быстрее всего, и Беловзор уснул, поплотнее закутавшись в жаркий шёлк. Княжич не знал, вечер ли, ночь ли на дворе. Зимой и осенью не было ни утра, ни дня, ни вечера. Правила ночь и сумрак – её блёклая тень. Где был его конец и её начало, Беловзор не мог различить. Когда Кащея не было, он отправлялся в постель, коли чувствовал усталость. Та становилась его единственной подсказкой. Теперь, когда княжич узнал, кто Бессмертный на самом деле, ему вдруг подумалось, что тот должен был обладать каким-то особым, недоступным другим чутьём, и всегда находить ту самую границу, разделяющую ночь ото дня.
— Повезло Дубыне, хоть передохнёт мальца, - покручивая топорик со скуки, заговорил Любомир. - Я б тоже не прочь был в гридню спуститься.