Ольха невольно сжала кулаки.
— Тебе ли печалиться? - сладко заговорила она, положив щёку на ладонь и притворно вздохнув. – Милый-то мой безглавый, и то… Есть, кому его приголубить. А ты и целиковый никому не надобен.
— Как Дубыня только терпит тебя? - шумно выпустил воздух Славко, не отрывая взгляда от топора.
Лесавка натянуто рассмеялась.
— Что значит "терпит"? - очи её прищурились. - Друга сердешного терпеть не приходится.
— А с чего ты решила, что ты для него стоишь хоть медяк? - ратник заткнул топор за пояс и пристально поглядел на лесавку. - У него в Яви жена была. Горячо любимая. Умерла вот в родах, да ребёнок с её смертью задохнулся, так на свет и не выйдя.
Он говорил подчёркнуто спокойно. Лёгкая улыбка тронула его белые уста. Очи Ольхи заблестели. Она сморгнула. Лицо, что всегда казалось Беловзору неподвластным печали, исказилось от скорби. Губы задрожали. Ольха судорожно вдохнула.
— Что теперича скажешь? - Славко вздёрнул подбородок вверх. - Как считаешь, кто из вас Дубыне дороже?
Он с нечеловеским упоением наблюдал за тем, как менялось прекрасное лицо лесного духа. Как цвет жизни покидал ланиты, как душевная боль надломила что-то в Ольхе.
Беловзору захотелось выбежать, обнять её, но он не мог пошевелиться. Его будто держала на месте неведомая сила. Оставалось лишь следить, не отводя взгляда.
Лесавка наклонила голову, поочерёдно протёрла тонкими перстами глаза. Наступила мёртвая тишина. Но она тотчас раскололась: Ольха безумно расхохоталась, закинув голову, закрыв лицо ладонью. Славко настороженно отпрянул.
— Как ты смеешь? - глас лесавки стал ниже и глубже. Он доносился будто из глубокого колодца.
Ольха лёгким движеньем отвела руку от лика. Венок пропал, но глаза её теперь скрывала глухая маска из переплетённых корней, что торчали в разные стороны, обвитые листьями и побегами.
— Разве Дубыня не называл тебя другом?
Ратник заворожённо смотрел: лесавка враз стала выше него на две головы. Руки обратились в ветви. В неверном свете свечей плясали длинные тени от её узких перстов-веток.
Беловзор прилип к дверной ручке. Длань свело от холода.
— Роде... - он дёрнулся назад, но рука будто приросла. Её вдруг сковали самоцветы. - Нет... Нет...
Душа заметалась, сердце ушло в пятки. Кишки стянуло в узел. Княжич лихорадочно задёргался – камень не пускал, лишь сжимал ладонь ещё сильнее. Свободная длань покрылась испариной.
Беловзор в ужасе поднял голову. Едва дыша, смотрел на чёрную фигуру Ольхи. Зубы дробно стучали. Лесавка подплыла к ратнику и зловеще улыбнулась ему.
— Он доверил тебе часть себя, а ты его предал, - с неискренним разочарованием промолвила она, склоняясь ниже. - Такой себе друг, худой...
Славко в замешательстве отступил упёрся в стену спиной. Ветвистая десница тотчас придавила его к чёрному камню. Ратник забился, подобно мухе в паутине.
— Не смей! - отчаянно выкрикнул он. Силился высвободить руку из плена оплетавших его корней.
Ольха утробно рассмеялась, прикрыв свободной ладонью уста.
— Может, Дубыне лучше без друга?
Она приблизила лицо к Славке, и тонкие ветви-пальцы провели по подбородку ратника острыми когтями. В очах воина затрепетал страх. Лесавку это позабавило – улыбка стала шире, обнажив клыки.
— Не бойся, человече, - говорила она нежно, сжимая хватку всё сильней. Ветви замотали Славке рот. – Ненавижу, когда меня бранят зазря.
Ратник не переставал извиваться. Мычал так, что сорвался на хрип.
— Напрасно ты противишься, - речи Ольхи звучали сладко и тягуче и лились, точно мёд.
Лесавка с жестоким удовлетворением смотрела на жалкие потуги, держа своё лицо ближе чем в пяди от носа Славки. Теперь пришёл её черёд получать извращённое наслаждение от того, что она видела.
— Я просто поиграю с тобою, глупый!
Тонкие ветви проткнули кожу на лице.
Княжич видел всё, но не мог шелохнуться. Руку пронзил мороз. В горле пересохло. Беловзор был не в силах закричать. Из глаз ручьями лились жгучие слёзы. Он с немым ужасом смотрел на эту пытку, пока внутри всё выворачивалось наизнанку.