— Ольха! - крикнул Любомир.
Та тотчас обернулась. Увидала пришедшего с напарником милого друга. Ветви исчезли. Славко грохнулся на каменные половицы, тяжело дыша. Лесавка стала вновь невысокой. На лице засияла приветливая улыбка. Ничто кроме растрепавшихся волос не напоминало больше о той твари, которой она была мгновенье назад.
— Дубынюшка, - наспех пригладив пряди, она бросилась тому на шею. - А я тут тебя жду-жду... Вот, скучно стало.
— Я уж вижу, - вымученно выпустил воздух ратник, нерешительно приобняв Ольху. - Погоди немного.
Он подошёл к Славке и протянул ему руку.
— Что тут у вас случилось? - потянув друга вверх, спросил Дубыня.
Славко бросил затравленный взор на Ольху. У той в очах горел дикий огонь.
— Недопоняли друг друга маленько, всего только, - неосознанно ощупывая свежие отверстия, отозвался ратник. - Да мы уж всё решили.
— Ну хорошо, ежели теперь меж вами опять согласие… - неувереннр кивнул Дубыня. - А это чего у тебя? - он указал пальцем на дырочки, походившие на глубокие укусы.
— Узор, видишь? На память, - раздражённо буркнул Славко. - Ладно, бывай.
Он отрывисто хлопнул друга по плечу и направился прочь.
— Скажешь ему – уничтожу, - ласково шепнула Ольха, когда ратник оказался у её плеча.
Тот прибавил шагу. Дубыня не стал его останавливать. Подошёл к лесавке.
— Гляди-ка, что у меня для тебя есть, - он на вытянутых ладонях поднёс Ольхе ожерелье.
Зрачки её расширились от восторга. Лесавка выхватила украшение из рук любимого и расплылась в счастливой улыбке.
— Какое чудесненькое! - Ольха вскинула руки вверх, ловя слабый свет. - Надень его на меня скорей!
Лесавка с радостью ребёнка вручила ратнику ожерелье и резко повернулась к нему спиной. Сгребла волосы набок, чтоб тот мог закрепить застёжку. Камни приятно похолодили шею.
— Вот теперь я первая краса среди сестриц буду! - Ольха оживлённо развернулась обратно и с любопытством уставилась на Дубыню. - Где взял?
— Сам сделал, - усмехнулся тот, любуясь безотчётно радостной лесавкой.
Она издала странный писк, вцепилась в кудри ратника пятернёй. Бесстыдно сорвав его голову, пылко поцеловала любовь свою в губы, вложив в порыв всю благодарность, все чувства, что теснили её грудь.
— Ну вы тут ещё чего полюбопытней устройте, - прислонившись виском к стене, прервал их Любомир. - Пущай весь чертог полюбуется. Хоть бы угол поукромней нашли.
— Будь по-твоему! - разразилась звонким смехом Ольха и унеслась прочь с головой в руках.
Никто не услышал, как вновь закрылась дверь. Как Беловзор, рванувшись в очередной раз, свалился на пол, приложившись об него спиной.
— Опять напугался, - прошептал он, насилу поднявшись.
Бросил взгляд за спину – на двери ещё остались наросшие на ручку бесформенные самоцветы, что сияли внутренним белым светом. Мигнув пару раз, рассыпались снопом искр.
— Это не лёд... - княжич отступил, сжав ладони. - Это... Это честны́е каменья...
Остаток ночи он боролся со сном, боясь к чему-нибудь прикоснуться. Внезапно посетившая его мысль снова озарила сознание:
"Надо огнекамень спрятать!"
Беловзор вскочил на ноги, но колебался. Сделав шаг, замер в нерешительности.
"Вдруг станет хуже?" - с замиранием сердца подумал княжич.
Кинулся к ведру, спешно задвинул его под кровать и сел сверху. Выдохнул с чистой совестью. Расслабившись, не заметил, как снова уснул.
Глава 24. Доброе слово и зверю приятно
Княжич никому не обмолвился и словом о том, чему стал свидетелем ночью. С того дня он пуще прежнего избегал всего, что могло взбудоражить его разум. Стал замкнут; досуг его почти полностью был посвящён одиноким прогулкам, но Беловзор не отходил далеко от чертога, всегда держа тот на виду. Игр с лесавками княжич опасался как огня; часами мог просиживать в своей светлице, занятый картинами из самоцветов. Дни тянулись предательски медленно. Беловзор в нетерпении вёл счёт. Перевалило за половину седмицы.
За окном ещё было достаточно светло, когда Ворон, коротко постучавшись для приличия, проскользнул к княжичу в светёлку с кипой писем в руке. Он застал Беловзора сидящим за столом: княжич склонился над полотном с кусочком блестящего серого камня и что-то помечал прямо на ткани – большего слуге было не видно.