— Гой, Ворон, - с теплотой помахал ему Вереск. - Мы уж скоро окончим.
Тот в ответ осуждающе каркнул да раскрыл крылья, желая намекнуть, что пора бы и честь знать. Да только гонец истолковал это по-своему али вовсе не уразумел, что обращались к нему – дал Забаве знак, понятный лишь им двоим, и та встала наизготовку.
— В последний раз, - перехватив меч ближе к перекрестью, бросила старшая. - Взялся!
Слуга зябко отряхнулся от стылой воды.
"Сытый голодному не товарищ, верно люди говаривают. Вам-то не холодно", - желая спастись от пронизывающего ветра, он втянул шею. - "Поди, просуши потом оперенье от этой постылой мороси".
Крылья стали неметь от холода. На ум приходили сотни ядовитых речей, которые так и тянуло высказать. Ворон снова встрепенулся, гоня их прочь.
"Хороши же были их лица. Очи не хуже совиных", - при этой мысли слуга не сумел удержаться от хриплого клёкота – то была граничащая с издёвкой насмешка.
Ум его вдруг заняло яркое желание, поглотившее все другие. Ворон заозирался по сторонам в поисках подходящего орудия. На той же ветке оказалась крупная полностью раскрывшаяся шишка. Слуга мельком глянул вниз, на мертвецов. Те, казалось, и думать о нём забыли. Сдержав предвкушающий клёкот, Ворон стал помалу продвигаться к разлапистому краю ветви, с осторожностью приставляя одну лапу за другой. Последнее, чего ему хотелось – полететь на землю, если сосна обломится под его весом.
"Вот срам будет", - слугу покоробило, едва предстала перед ним эта нелепая картина.
Наконец, когда шишка была в клюве, Ворон стал примеряться. Целью опять стал Вереск. Охватившее слугу рвение придало сосредоточенности. Он с холодным расчётом ждал, когда гонец замрёт. Наконец тот остановился. Ворон, будто забывшись, приоткрыл клюв. Шишка камнем устремилась вниз. Хлопнула Вереска по темени, отскочила. Гонец втянул воздух сквозь зубы, схватился за голову. Обернулся. Снова вскинул голову. В очах читалось искреннее недоумение. Слуга, явно довольный собой, разразился безжалостным утробным карканьем.
— По-твоему, это походит на шутку? - вознегодовала Забава.
Её рука легла на плечо Вереска в знак поддержки.
— Не горячись так, - успокаивающе промолвил гонец, повернувшись к ней лицом.
— Не смеши! - одёрнула его старшая, гневно всплеснув руками. Задрала голову, обращаясь к слуге. - Я думала, человечьего в тебе больше. А ты, как есть, только внешне человек!
Беловзор прежде не вслушивался, но теперь голос Забавы, низкий, будто горн, становился всё сильнее, точно пламя, которое кузнец раздувает нарочно. Княжич с замиранием обернулся. Он не слышал, с чего начался спор. Теперь лишь затравленно наблюдал, сцепив руки у груди и чуть покачиваясь на ослабевших ногах.
Ворон тем временем, явно оскорбившись, угрожающе раскрыл крылья и гортанно каркнул, вытянув шею.
— Спустись-ка сюда, я тебе по-нашенски растолкую, с какого конца редьку есть! - поманила перстом старшая. - Где это видано, чтобы так с друзьями обращаться?
— Он просто шутит, птица же, - робко вставил Вереск.
Лик его искривила умоляющая улыбка, придавшая гонцу мученический вид. Ворон слетел на землю и обернулся человеком. Взор ясно-голубых очей старшей врéзался в острый взгляд слуги. Серые очи, обычно светлые, потемнели от обиды, а тонкие брови сдвинулись.
— Я с тобою и разговаривать после этого не желаю, - процедил Ворон, презрительно дёрнув щекой.
Гонец судорожно крутил головой, глядел на каждого поочерёдно, пока фразы их, как отравленные стрелы, пронзали души всех троих. Наконец Вереск встал между слугами и положил по деснице каждому на плечо.
— Полно вам ссориться, - натянутым, как струна, голосом промолвил он. Ладони дрожали. - Сердце кровью за вас обливается.
Беловзор не мог вдохнуть полной грудью. Горло стянули верёвкой. Грудь терзала давящая боль. Во рту пересохло. Глаза намокли, а в кончиках пальцев закололо.
Дождь стих. Ветер, как назло, замолк, и голоса стали в разы звучней:
— Надо не со мной разговаривать, а перед Вереском извиняться за глупости!
Забава скинула руку гонца с плеча. Горячо кинула уже ему: