В груди Ворона затрепетало. Кащей добавил:
— Поможешь собираться.
Глава 6. Приём
"Гой, Ярилы ясный свет, не достигнешь этих мест,
Навь укрыта пеленою на сто вёрст меня окрест.
Ветви древ тысячелетних оплела слепая мгла,
Нам к живым не воротиться – смерть дорогу замела,
Явь о нас уже забыла, схоронила, как могла." -
напевал под нос Вереск песенку, которую сам недавно и сложил, шагая по лесной тропке.
Стояло лето, но трава здесь была уже по-осеннему жухлая. Ни одного лучика не пробивалось сквозь дымку в воздухе.
"Вот бы дождик пошёл", - гонец ускорился. Переложил письмо в другую руку. - "Всё бы поживее."
Справа, скрытая за могучими стволами, стояла изба на курьих ногах.
— Опять Кащей пакость свою на усю Навь показывает, тьфу ты! - ругался скрипучий старушечий голос. - Чтоб эти мертьвяки сьгинули куды положено!
— Пошто ты меня-то бранишь, баба Яга? - досадливо спросил Вереск.
Обычно он старался прошмыгнуть мимо как-нибудь так, чтобы остаться незамеченным. Яга ругала его всякий раз, как тот шёл около её избы. Он после первого же раза решил с нею почём зря не ссориться. Сегодня старуха бранилась пуще обычного.
— А на кой вы противу порядка опосля сьмерти по земле ходите? - отвечала она. - Ваше мертьвецкое дело – в домовине полёживать, а душою – у Мары, а не своевольничать почём зря! То один вон, блудил тут, теперича второй!
— Разве ж меня спросили, прежде чем подняли? - Вереск прибавил шагу и скрылся из виду прежде, чем Яга успела что-нибудь добавить. Только точно слышал он, как она ещё ругалась уже где-то там, позади.
Добрался гонец до Калинова моста. От бурлящих вод Смородины шёл горячий пар. Пересечь реку, положить письмецо – и обратно. Не тут-то было.
Из-за кусточка выбрался старичок не больше пяди ростом. Коренастый, остроносый. Густые брови нависали над колючими чёрными глазками. Голова лысая, зато уж моховая борода на зависть густа, а в ней – махонькие цветики.
Вылез старичок, перегородил Вереску дорогу.
— Опять ты! Вертай взад отсюдова!
Гонец тяжело вздохнул. Наклонился.
— Здравствуй, Пнёвый дедушка! - как можно учтивее молвил он. - Как же вернусь я, коли мне письмо доставить поручено?
— Вертай-вертай! - ворчал старичок. - Неча старое дерево дербанить! Оно тута тыщу годов стояло, а ежли кажный будет в нём ковыряться, учахнет ведь совсем!
— Я ж уже растолковывал... - развёл руками Вереск. - Не поврежу я древу, только в ларчик посланьице положу и тут же уйду.
— А мне какое дело до твойного посланья? - Пнёвый дед упёр руки в бока. - Авось ещё как-нить отдашь! Вы, мо́лодцы, обычаев не чтите, чаво мы молвим, не слухаете, а апосля вас ничаво древнего не остаётся, всё вы изничтожаете, вредители!
— Да нет же у меня пути обратного, - терпеливо, медленно объяснял гонец. - Письмо не моё, а Кащеево. Не отнесу – потом и мне, и тебе ещё, чего доброго, достанется. Не впервой же говорим об этом.
— Ничо, ничо, - с нижней ветки дерева спрыгнул такой же низенький человечек. Сухонький, руки-веточки, нос – сучок, усы – побеги, да на голове красовалась шляпка желудиная. - Ничо не случится, не бреши.
— О, Дуплич! - обрадованно воскликнул старичок - Подсоби-ка вон ентава спровадить отседа! Притащился со своим письмом, никак не уходит! Настырный малый, глянь только! Не чета прежнему, тот-то сразу катился восвояси!
— Эк, шельмец! - возмутился мужичок. Встал прямо на проходе, рядом с Пнёвым дедом. - Не пустим тебя, нечего таращиться! Вертай отсель, да за тридевять земель!
— Не позволено мне, - всё так же спокойно говорил Вереск.
Вынул послание, показал нечисти печать. Те подслеповато (али неверяще?) вгляделись. Увидали руну Чернобога. Попятились в страхе. Гонец продолжил:
— Видите? - он выпрямился - Не вру я. Пустите к дереву.
Пнёвый дед потряс головой.
— А ну, повёртывай, откель пришёл! Пускай с печатью, а покуда Кащей сам не придёт, непустим!
Дуплич взглянул на товарища ошалело. Потом, правда, осмелел, нахмурился.
— Не будет владыка ради вас двоих дела бросать, - Вереск устало потёр переносицу.