Тот только руками развёл.
— У кого токмо язык поворачивается? - Дубыня под прожигающе-издевательским взором Ели не отвёл глаз. Расправил плечи, сложил руки на груди. - Клевещут, не иначе.
Он нервно запустил обе руки в густые, вьющиеся почти кольцами волосы, слегка сжал их пальцами. Вздохнул так, словно была в случившемся его вина; провёл ладонью по лицу.
— И что ж, Ольха тоже по-твоему думает? - спросил ратник, барабаня пальцами по рукояти топорика за поясом.
— Не знаю, - лесавка ухмыльнулась и горделиво поплыла прочь. - Моё дело – предупредить, что ходить она к тебе не хочет.
— Кто только Ольхе такое втемяшил?.. - Дубыня уложил ладонь на топорище, унимая неровное дыхание. - Самому наведаться к ней, что ли?
Он в немом вопросе повернулся к напарнику всем телом, дабы лишний раз не крутить головой.
— Ступай себе, - пожал плечами тот. - Чего раздумывать?
— Надо бы, - стражник замялся. - А ну как заметят?
— Кто ж тебя окромя владыки осудит?
— Будто тебе того мало! - фыркнул Дубыня.
Он в волнении выдохнул, круто развернулся, глядя, как удаляется Ель. Она, в отличие от сестёр, не сменила цвета платья – то осталось таким же густо-зелёным, каким было летом.
Ратник воздел указательный палец.
— Погоди маленько...
Он короткой перебежкой нагнал лесавку. Та, обернувшись, смерила его противоречивым взглядом, полным насмешки и любопытства. Хоть Дубыня был ростом велик, Ель была более чем на пол-локтя выше.
Беловзор меж тем судорожно вдавился в дверь, силясь расслышать что-нибудь ещё. Однако, за створой было тихо, покуда не послышались всё более громкие шаги: стражник возвращался на прежнее место. Заговорил, остановившись:
— Теперь хоть знаю, где её искать, - объяснил Дубыня. - А то ж их, как иголку в стоге сена, да по всему чертогу...
— Пойдёшь к ней, либо? - спросил Любомир.
Его напарник привалился спиной к стене.
— Ежели б мне по шапке за это не дали, так и вопроса бы не стояло.
— Хэх ты, - махнул рукой стражник, словно желая сказать: "чего с тебя взять?". - Слыхал, чего сказывают?
— М?
Дубыня из предосторожности не повернул головы. Всё глядел перед собой на стоявшую против них напольную свечу. Пламя, ровно горевшее на кончике фитиля, вызолачивало тонкие золотые жилки в стене; едва только не отражалось в безупречно-гладком камне.
— А-а, вот то-то! Отходил бы иногда, так знал бы сам, - ухмыльнулся, подбоченившись, Любомир. - Поговаривали промеж ребят, что-де, владыка нынче к себе не принимает никого. Собирались лесавки убираться, ан не вышло, вишь как. Прочь отослали.
— Будто? - Дубыня оживился, вскочил.
***
Княжич по ту сторону выпрямился, шагнул прочь от створы со счастливой улыбкой.
"Дубыня, считай, без надобности от моих дверей не отходит", - к светлой радости прилилась тихая благодарность, наполнившая грудь. - "Пусть с Ольхой помирится".
— Не пойму я никак, чего ты всё мнёшься? - промолвил нежданно громче прежнего Любомир. - Я б на твоём месте любым поводом сбежать отсель пользовался.
Беловзора словно дёрнули за руку. Он в тревоге нахмурил брови. Бесшумно шагнув к двери, прильнул к тёплой створе ухом. Услышал изумлённый голос Дубыни.
— Чего тебе не стоится? - раздался шорох ткани. - Место доброе. Вон, и не так мерзляво, как внизу, и в бой никто не бросит...
Сердце княжича лихорадочно застучало.
—...да и хозяин у светёлки хорош, - усмехнулся ратник густым грудным голосом. - Не вздорный, глупостей не делает.
Беловзор тяжело вздохнул.
Любомир с неприязнью хмыкнул.
— Он теперь колдун. Тем всё и сказано.
Слова эти отгремели над головой княжича приговором. Его тотчас такая обида взяла, что кулаки сжались, ногти впились в кожу.
— Беловзор повинен разве? - осуждающе отозвался Дубыня. - Он ведь ещё мальчишка. Одно – Кащея хулить, но совсем другое – против воли обращённого.
"И вовсе не против!" - лицо княжича обуяло пламенем, и створа показалась ему жгуче-холодной.