"Ежели ей в самом деле помирать, так уж лучше смолчать", - твёрдо заключил гонец. - "Чего терзать её дух понапрасну?"
— Что же, ты мне ни слова не скажешь? - донёсся до него приглушённый вопрос Забавы.
— А чего отвечать? - Вереск поднял взор исподлобья. - Коли тебя к Маре в чертог, так и мне туда дорога прямёхонька. Выходит, и прощаться нам нет надобности.
— Не утаивай обиды, вот чего хочу, - старшая не заметила, как сжала от волнения платье у бедра.
Гонец помедлил, и каждый миг молчания разрывал ей сердце острыми когтями. Когда Вереск заговорил, в голосе его не было ни гнева, ни упрёка. Слышалась лишь бесконечная усталость:
— Род с тобою, Забава Светозаровна. Меня сызмала люди от того отучили. На весь народ честной обиды не напасёшься.
Гонец медленно моргнул. Прислонился спиной к стене. Его очи, извечно-печальные из-за опущенных вниз уголков, теперь вобрали в себя всю тоску, какая только была на белом свете.
— Тяжко мне глядеть на тебя, - с грустью промолвил Вереск, качнув головой. - Напугался сперва, когда ты проболталась только, а сейчас вот...
Разочарование пополам с сочувствием, сделало лицо гонца темней.
Старшая замерла в смутном, волнительном ожидании. Спина выпрямилась, натянулась тетивой. Душа застыла, Забава готова была услышать слова прощения. Мгновенье – и она вольна. Свалится с плеч неподъёмная скала, и старшая вздохнёт спокойно с чувством завершённости.
— А сейчас, когда страх прошёл, у меня вот тут... - Вереск приложил длань к тёмно-синей парче кафтана, туда, где должно было быть сердце. - ...отверзлась дыра. Будто из меня вырвали чтой-то.
Гонец сжал зубы. Кадык дрогнул.
— Ты мне словно десницу отсекла, - в горле Вереска стало суше обычного. Слова гонцу приходилось доставать из себя клещами, и он заговорил медленно. - Без малого десять лет молчал я, пообещав быть немее рыбы. Решил, что ты человек близкий, открылся впервые за эти годы, а ты...
Губы гонца искривились в бледной усмешке, которая тотчас пропала, стоило ему отвести глаза.
— ...ты своими же руками голову мою на плаху положила, - едва различимо прошептал Вереск.
Забаву проняла дрожь. Совесть уела до такой степени, что старшей сделалось тошно от самой себя, от собственной глупости, от болтливости. Она обхватила себя за плечи, впившись ногтями в рукава рубахи с серебряными узорами-оберегами.
— Прости меня, - слетело с Забавиных уст слабой бабочкой. - Я не желала зла ни тебе, ни, тем паче, Беловзору. Хотела только глаза ему на истину открыть, чтобы он понял наконец, что его используют.
—Даже ежели ты худого не желала, - гонец приподнял светлые брови. - Как простить?
Старшая, ошеломлённая, смотрела прямо на него, не моргая. Не верила своим ушам. Вереск же продолжал всё столь же спокойно:
— Думалось мне, что боги одарили меня за муки, которые я в Яви терпел. Думалось, что дали мне начать жизнь с начала за то, что хворь неизлечимую безропотно сносил и умер достойно, - он неосознанно взял в руки край кушака и бережно огладил его. - Обознался, стало быть. Смеётся надо мною Мара: одной рукой даёт, другою отнимает. Ну да я уж смирился, что вновь с жизнью расстаться придётся.
Забава не перебивала. В ней не угасла ещё надежда на то, что гонец, светлый юноша широкой души, сможет отпустить ей вину, которая теснила грудь и не выпускала из-под гнёта.
— Я знаю, ты прощения моего ждёшь, - немного погодя, продолжил Вереск, выпустив кушак из перстов. - Дурного не думай, ибо благодарен я тебе за науку, и дорог мне каждый день, что мы с тобой знакомы. Но скажи мне, как оно есть, по разуму – по совести, - гонец заглянул старшей в глаза. - Ты бы простила за отнятую жизнь? За нож в спину?
Забаву точно огонь Перунов поразил. Члены онемели, язык отнялся. Никогда ещё в знакомом лике, в котором удивительно сочетались мечтательность и тихая грусть, а радость мешалась со светлой печалью, не было столько твёрдости. Старшая только отрицательно мотнула головой.
— Не простила бы. Я понимаю.
Забаву словно оглушило, но она почувствовала особенно ясно: Вереск имел на то полное право. В ней зародилось покорное принятие.
— Пусть даже вину отпустить тебе я не в силах, но знай, что любить тебя, как наставницу, я буду, покуда жива моя память.