— Ишь, затеял, братец, - присвистнул дозорный. - Да ты, никак, писать собрался?
Вереск поднял взор. Хотел было по-привычке улыбнуться, да нити не позволили. Потянули кожу. Гонец стушевался. Пришлось просто кивнуть.
— Во грамотей! - усмехнулся Вятко. - Ты поди сперва сыщи тут того, кто это прочесть сумеет. Старшой, может только. Да вот ещё, говорят, есть один... - он, возведя глаза в потолок, в раздумьях почесал нос. - За других не слыхал, не скажу.
Вереск сделался совсем печален.
"Только обрёл здесь приятелей, как снова от меня Доля отворотиться решила", - подумал он и сглотнул, желая избавиться от кома в горле, да напрасно. - "Думал, исцелился, ан на мне словно проклятье".
— Ничё, не кручинься! - ободряюще воскликнул дозорный. - Жив – и то уже праздник. Сообразим, поди, как ещё объясняться можно.
Гонец печально закивал, опустив очи.
"Рад бы улыбнуться тебе, да не под силу мне даже такая задача", - сокрушался он, убирая пергамент в сумку.
Вошедши в пустующую горницу, затворил Вереск дверь, суму на ларец опустил. Такая тоска его снедала, что дышать было невмочь. Внутри, на душе, было так же пусто, как в горенке. Покуда гонец вяло распоясывался да стягивал с плеч кафтан, в отяжелевшей голове стоял звон. Ни единой мысли. Волю к жизни будто вынули, мысли спутали. Оставшись в белой косоворотке, Вереск подошёл к своей лавке. Ступал так, словно вместо ног у него были столпы каменные.
"Не кручиниться говоришь мне", - гонец стоял пред скамьёй, недвижимый, будто забыл, для чего он здесь. Густо, словно смола, тянулись чёрные думы. - "Да как же могу я? Пощадили, жив остался? А жизнь ли это, когда у тебя самое важное отняли? Что я есть без голоса?"
Он лёг на живот, сапог не снимая. Голову к стене повернул, десницы свесил.
"Лучше бы меня вовсе убили, чем навечно немым оставить..."
Лоб его наморщился, брови изломились от муки – так хотелось выплеснуть печаль горькую, да ни единой слезинки обронить не выйдет. Нити резанули кожу, когда уста скривились, и Вереск тяжело выдохнул. Подложил руки под чело.
"Я ужо учёный, сам знаю, что теперича со мною станется", - он сжал губы, что хватало сил, чтобы только снова не дёргать шов, и плечи затряслись в беззвучном плаче. - "Все они друзья, покамест ты здоровый. А кому на белом свете ты нужен калечный?"
И без того чугунная от Кащеева колдовства голова затрещала, когда воспоминания заполонили мысли. На все лады звучало разными голосами одно лишь слово.
"Обуза".
Гонец, лёжа в холодной тёмной горнице, впервые со своего здесь появления снова остро, до рези в груди, ощутил гнетущее одиночество.
"Гореслав с Ярополком бы меня ни за что не оставили", - он открыл очи и неровно, прерывисто задышал.
Тут сам собой возник образ Ворона, и Вереску на мгновенье сделалось чуть легче. Следом вспомнился и Беловзор. Но всё это тепло сменилось злой стужей. Там, в клетке из рёбер, словно разбушевалась метель.
"Познакомились-то со здоровым", - гонец сжал зубы до скрипа.
Голова отозвалась пронзительной болью. Вереск вцепился в волосы, сжал её пальцами и испустил тихий стон.
"Не захотят они дела иметь со мною убогим", - желчно стало на душе гонца, непроглядно черно.
Ему самому не хотелось в это верить. Где-то в глубине тлела рыжим угольком надежда, да только опыт прожитых лет ядовито шептал на ухо иное, отравляя разум. Вереск не заметил, как, убаюканный этими наветами, провалился в сон без сновидений.
По утру он почувствовал, как его упорно толкали. Насилу разлепил отяжелевшие веки, поднял голову.
— Вставай-ка, братец, - ещё малость потормошив гонца по плечу, промолвил Вятко.
Вереск, точно хмельной, уронил неподъёмную голову. Тело вовсе не повиновалось. Его будто приколотило к скамье.
— Ну подымайся что ль! - всплеснул руками ратник. - Седмицы конец! Кто за посланиями-то идти должен вместо тебя?