"Чисто лёд", - прерывисто вдыхая, думал ошеломлённый слуга.
Его словно приковало кандалами к месту – так оцепенел, что не мог и пошевелиться.
— От чего уберечь? - одними губами проговорил Ворон. - Оно может мне навредить?
— Оно-о спит, - протянул княжич.
— Кто это "оно"? - негодующе просипел слуга. Голос от волненья сел.
Беловзор начал пугать его до дрожи в подреберье.
Вокруг чела княжича появились белые самоцветы-звёзды. Тот кристалл, что был в руке, лопнул с хрустальным звоном, и сверкающая крошка взмыла к горлу Беловзора, опоясав его цепью. Часть иглами вонзилась в грудь, словно целила в сердце. Ворон и рад бы вскочить, да не слушало его тело: ослабело, отяжелело. Казалось, стук в грудине вот-вот проломит рёбра. Слуга теперь наблюдал за княжичем расширившимися от страха глазами.
— Как ты… себя чувствуешь? – только и осмелился спросить он.
— На что тебе знать, кто там? - пропустив его слова, промолвил Беловзор тонким голоском.
— Да как же мне остеречься, коли я не ведаю, чего избегать? - деревянный язык не желал поворачиваться, губы, будто литые, не повиновались.
Княжич вдруг сотрясся всем телом от звонкого хохота, что отразился от стен и заполнил всю светлицу. Ворон вовсе остолбенел. Приступ не отпускал, и Беловзор заливался так, точно веселился против воли. Будто не мог остановиться. Он согнулся пополам, и каменья последовали за ним; после закинул голову, всё так же смеясь, точно помешанный.
"Вот о чём Забава предупреждала!" - слуга словно прозрел. - "В самом деле, он, никак, рассудком повредился..."
Тут-то его такая оторопь взяла, такой звериный ужас, что он уже едва держался.
— Что ж я такого сказал?.. - совсем смешавшись, робко спросил Ворон.
— А чтобы в беду не угодить, знать нет нужды, - утирая проступившие слёзы, отозвался княжич. - Не суйся в места незнакомые, по углам не броди – вот и вся наука.
— Да ведь... - попытался разобраться слуга.
Ему было вовсе не до веселья, и он так и не сумел понять, что же забавного было в его словах.
— От меня ты больше ни слова не услышишь, - оборвал Ворона Беловзор.
Тотчас лукаво прищурился и ухмыльнулся хитро:
— А в молчанку я хорошо играю.
Слуга не стал больше пытаться. Он не помнил, что было после. Не помнил, что сказал, как вышел и как очутился в читальной. Там сидел, глядя на свечное пламя, род весть, сколько времени. Так и уснул, обратившись Вороном.
***
Вереск медленно погружался всё глубже в мутный ледяной омут. Он слышал слабый голос, что пробивался сквозь толщу вод. Знакомый, но чей, было не разобрать. Гонец чувствовал в сердце своём смятение и страх.
"Я ведь и плавать не умею", - растерянно подумал Вереск, пытаясь оглядеться.
Да напрасно: кругом потёмки и вода застилает очи.
— Вереск... - донеслось до гонца.
Собственное имя вселило надежду. Хотел Вереск всплыть – не умел. Барахтался, да пучина не пускала. Опутали его водоросли по рукам, оплели ноги и впились в кожу. Решил тогда гонец на помощь позвать, да уст не разомкнуть.
А голос становился всё отчётливей, всё звонче. Гонец последний раз рванулся ввысь, руку вверх протянул, и по ней мазнуло теплом, будто от солнца.
— Вереск, - раздалось над самым ухом.
Тут-то он и разомкнул глаза. Над ним в обманчивом свете свечного пламени склонился Ворон. Он тотчас отвёл свою десницу от плеча гонца.
— Гой еси, - промолвил слуга слабым голосом.
Вереск спустил ноги на пол и по старой привычке потёр глаза.
— Мне сказали, ты уже встал, - Ворон вовсе перешёл на полушёпот. - Я бы не будил тебя, да нужда гонит.
Гонец, озадаченный, окинул его вопросительным взглядом. Губы плотно сжаты, уголки их слегка опущены; брови чуть изломлены, будто тревога оставила на лице свою печать, а очи красные, как бывает от дурного сна. Вереск протянул руку дланью вверх и чуть покачал ею, прося слугу говорить. Гонцу подумалось, что, может, он пришёл о письмах спросить.
"Да вроде не время ещё", - отбросил это Вереск.
— Прогуляйся со мною, - отстранённо попросил Ворон и перевёл взор на свечу. - Мне совет твой нужен.
Гонец вскочил зайцем. Душа рванулась вперёд тела. Слуга пугано отскочил назад, заслонился широким блестящим рукавом. Непонимающе смерил Вереска с головы до ног. Вереск вскинул брови, и вечно печальные очи расширились в немом удивлении.