— Что я тебе, Леший в озере, что ты на меня так глядишь? - заговорил резче Ворон.
Гонец изумлённо выгнул бровь: утомлённость с лика слуги точно стёрли. Вереск, не веря, уточняюще наклонил голову и приложил ладонь к груди, словно спрашивал Ворона, точно ли ему он понадобился
— Ты или согласись, или откажи мне, - промолвил слуга.
Его всё не отпускало щемящее чувство, будто время утекает песком сквозь пальцы. Гонец утвердительно качнул головой, и Ворон поманил его за собой. Всю дорогу слуга молчал, заставляя друга терзаться догадками. Спрашивать Вереск не осмелился: было что-то столь суровое в чертах Ворона, в том, как возбуждённо сверкали его глаза. Так они и шли друг подле друга по переходам, пока не добрались до пустующей светлицы слуги. Стражи теперь тут не стояло – Ворон отпустил обоих. Теперь, придерживая дверь гонцу, усомнился он в своём решении.
"Не исторопился ли я?.." - заходя следом, размышлял слуга. - "Как бы от Кащея потом не пришлось нареканий выслушивать..."
Сесть стало негде: вынесли ратники всё, что только не приколочено. Вот и встал Вереск середь светёлки, не ведая, куда и девать себя. Ворон обернулся, отбросив мысли, без дела путавшие его разум.
— Скажи мне, друже, - слуга сглотнул. В горле стало совсем сухо, словно туда крупного песку насыпали. - Ты не замечал ли часом за Беловзором чего-нибудь подозрительного?
Гонец неопределённо приподнял плечи. Со дна его души вновь поднялся взбаламученный осадок разговора о том, что с княжичем разделили волшбу; однако, Вереск рассудил, что Ворон не того ожидает.
— Тут дело такое... - слуга заложил руки за спину и принялся расхаживать из стороны в сторону, всё не зная, с какой стороны подступиться к тому, о чём хотел он потолковать. - Прежде, чем вам с Забавой Светозаровной пришлось за речи ваши поплатиться, она ко мне приходила...
Ворон торопливо пересказал всё, что поведала ему старшая, мало заботясь о том, хотела бы она, чтобы вести эти дошли до гонца, аль нет. Молвил он сбивчиво, скоро, будто и его вот сей же миг могли заставить замолчать. После слугу пробрал морозец, когда пришло время поделиться тем, что он узнал от Беловзора минувшим днём.
— Ты бы видел, как лик его тотчас переменился... - Ворон закусил обе щеки, после разжал челюсти, выдохнул. Остановился. - Каких страстей он в этой гриднице насмотрелся, что с ним такое сделалось?
Вереск только руками развёл. Он и не спрашивал, опасаясь бередить воспоминания княжича.
— Мне чуть душу наизнанку не вывернуло, - делился слуга. - Он сказал, дескать, под нами есть ещё кто-то, и он спит. И...
Ворон в два шага оказался подле друга и заглянул ему в глаза, словно в них заключён был ключ к прекращению его метаний.
— ...как теперь быть, коли знаешь, что есть кто-то невéдомый, о котором не поминал никто до сей поры? Ведь ясно, что и Кащей знает о том, кто под гридней, - слуга выдал всё на одном дыхании и не следил уже хорошенько за тем, что говорит. - Он сразу понял тогда, что стряслось, едва только Беловзор показался на пороге его светлицы.
"Господское дело нас и беспокоить не должно", - подумал гонец безо всякой тревоги. - "Даже ежели там кто и есть, так все эти годы жили же, не тужили. Будь какая беда – владыка давно уж со всем бы управился".
Пожалел тогда Вереск, что сказать всё это ему не под силу. Обнадёживающе положив десницу на Вороново плечо, достатал обрывочек пергамента да уголёк и, сев на корточки, тут же принялся старательно выцарапывать ответ, умостив листок на колене. Слуга тоже подумал было сесть, да после обернулся, смерил длину пол кафтана и рассудил, что марать их не намерен. Потому просто обошёл гонца кругом, встав за спиной его так, чтобы видеть, как и что он пишет. Вереск не торопился. Рука его неуверенно держала уголь, и пальцы так сильно его сжимали, что Ворону показалось, что тот того и гляди рассыплется. Вскоре слуге невмоготу стало, он отошёл к окну. Поглядел на заснеженную землю, на хоровод древ в белых платьях. Тревога всё росла, всё крепла в его сердце, протыкая его острыми корнями и выпивая кровь. От того лицо слуги стало бледно, как у мертвецов. Волнение подстегнуло Ворона, не позволив ему долго стоять на месте, и тот воротился к гонцу. Он наконец поднялся и протянул слуге пергамент.