Ворон взял его немеющими от стылости пальцами и прищурился, чтобы разобрать написанное:
"Буде под гридней что-нибудь опасное, так владыка бы того не оставил".
Слуга поднял взор на Вереска.
— Покуда оно ему беды не несёт, он и палец о палец не ударит, - хмыкнул он безрадостно. - О Беловзоре говорить не стану, ибо не могу теперь судить. Вишь, как всё теперь переменилось...
Ворон протяжно выдохнул и, как отвёл очи в бок, так взгляд его стал блуждать по светлице: слуга всё думал о княжиче.
— Беловзор, кажется, о своём помешательстве и не ведает... - пробормотал он, будто беседовал сам с собою. - Сказать разве?..
Гонец тут же замотал головой, словно боялся, что слуга сей же миг отправится обо всём поведать. Ворон воротил озадаченный взор на друга.
— Отчего же? - непонимающе выгнул бровь он. - Ведь мне не кажется. Мы с Забавой вдвоём видели, сомнений быть не может.
Вереск указал перстом на кусочек пергамента, который слуга так и держал в руке, прося вернуть его. Получив листок обратно, гонец снова сел и принялся писать. Медленно, с толком, с расстановкой.
Слуга мученически потёр переносицу, утомлённый ожиданием.
— Род словам моим свидетель, у тебя... - он резко закрыл рот, от чего зубы клацнули.
На уме вертелось "...хоть ничего не спрашивай".
"Язык у тебя отсохни", - одёрнул Ворон сам себя, когда Вереск задрал голову в ожидании его слов.
— ...я надеюсь, скоро будет быстрее получаться, - смешавшись, бросил слуга.
Медовые очи чуть сузились, и в уголках их появились морщинки – гонец улыбнулся, а затем кивнул и продолжил начатое.
Спустя время, в которое Ворон исходил светёлку вдоль и поперёк, он получил в ответ следующее:
"Мне Забава Светозаровна тоже сказывала о Беловзоре. О безумии говорить ему не стоит. Он не поверит. А ежели и поверит, то ужаснётся. Закроется, как в то время, и жди беды. Покуда никому вреда не будет, станем молчать".
Слуга задумался. Крепко, основательно.
— С одной стороны, сказать бы недурно... - он вернул Вереску пергамент. - А с другой, правда, кажется, с тобою. Добра ему это знание не принесёт, а вот от нас отгородиться заставит...
Он покорно вздохнул.
— Будь по-твоему. Не будем виду показывать, что что-нибудь не так.
Гонец одобрительно вскинул брови, и глаза его стали чуть шире, а затем с согласием кивнул так, что пряди выбились из хвоста.
Глава 48. И взошёл Месяц над багровым полем
Конное войско Предрага Микулича сверкало кольчужной чешуёй в лучах рождавшейся зари. Лес копий мрачным частоколом загораживал небо цвета нежной сирени. Облака были разбросаны по нему невесомыми малиновыми перьями, и лишь у самого окоёма их прорезáла золотая полоса негреющего солнца. Если прислушаться, предрассветных сумерках можно было уловить обрывки речей, осторожно брошенных друг другу ратниками.
— Схоронился бы ты, княже, - поравнявшись с тем, промолвил воевода.
Это был человек мудрый. Говаривали, что битв он прошёл больше, чем было седых волос в его бороде. Предраг закрыл глаза и, склонив к груди буйную голову, отрицательно покачал ею из стороны в сторону.
— Не могу я теперь прятаться, - тяжело отозвался он. - И не хочу. Не будет большего позора, чем не встретить ворога лицом к лицу.
— Вот в толк не возьму, чего ж? - воевода скривился в подобии усмешки. - Коли молва такая прошла, что ты с Бессмертным якшаешься, так чего ж стыдиться?
— Что, и ты смеёшься? - едко хмыкнул князь, обернувшись. Он увидел, как приближалась к ним чёрная рать с такого же цвета всадником во главе. - Я о благе вашем думал, когда звал его. От войны с соседями нас избавить хотел.
Воин фыркнул.
— Да-а, - протянул он. - Твоё счастье, что Ярополку Владимировичу нынче недосуг с тобой возиться. Его, вишь, дальние земли влекут.
Предраг скрипнул зубами. Воевода продолжал:
— Но то – покамест. А как воротится... - он вздохнул и горько усмехнулся. - Избавил от битвы с пичужкой, а накликал сокола.
Ретивый конь под князем принялся жарко взрывать копытом землю, а над бранным полем нависла грозой звенящая тишина, когда Кащей с войском наконец соединились с ратью Предрага.