— Осторожнее пойдём, - промолвил тихо Беловзор, когда ратник взял посуду в руки.
***
Прежде, чем войти в купель, Бессмертный, скривившись от отвращения, одним махом сорвал с себя пропитанный кровью кушак, который лопнул подобно шёлковой ниточке. Привычные за столько лет персты вмиг расправились с багрово-чёрными в неверном свете свечей пуговицами, и Кащей с отвращением скинул с плеч задубевший кафтан, пробитый насквозь мечом Дружины. Ольха, что стояла впереди сестёр, подняла порванные одежды и рыбкой нырнула в толпу лесавок. Из купели вышли ещё две девы, последней – Ель в неизменно пышном зелёном платье. Они с сестрою почтительно склонили головы, без слов давая понять, что всё приготовлено. Бессмертный, даже не удостоив их кивка, вошёл внутрь и дверь закрыл за собою столь тихо, что лесавки поежились – до того стало им боязно.
Тихо. Жаркий влажный воздух окутал Кащея, и он почувствовал себя ещё замараннее, чем в самом деле был. До того Бессмертному было невмочь, что чудилось, будто очиститься он сумеет, лишь сняв с себя кожу. Вот, на скамье оказались и верхняя рубаха, и исподняя – белая, без вышивки. Обе они, равно как и кафтан, были залиты грязным багрянцем. К рубахам же отправились и другие одежды, а сам Кащей опустился в купальню.
Его холодную кожу тотчас обдало жаром, и Бессмертный, задержав дыхание, погрузился в воду с головой. Вынырнув, он прислонился спиной к нагретому дереву и, опустив взор, ощупал перстами то место, куда вошёл меч. Кожа Кащея была невредима, так же бела и гладка, как и прежде; не осталось на ней ни следа минувшей битвы, будто клинок и вовсе никогда не касался тела. Однако Бессмертный медленно выдохнул, сжал зубы и закрыл глаза. Брови чуть изломились от тупой боли, что никак не желала утихнуть. Внутри ломило так, что Бессмертный только рад был бы своими же руками вынуть из тела всё, что есть там, дабы избавить себя от мýки.
"Пусть не ждут отныне моей помощи", - размышлял Кащей, стиснув край купальни так, что тот едва не треснул. Вовремя сдержался. - "Зарекался ведь в их усобицы не встревать".
Бессмертный взял двумя перстами мокрую прядь с белой паутиной седых волос, оттянул её в сторону. Кончик был косо срезан.
"Одно слово – люди", - презрительно поморщился Кащей. - "Так оставлять негоже..."
***
Путь с одной половины чертога в другую показался княжичу вечностью. И всё же, как ни рвалась душа мчаться впереди тела, как ни летел Беловзор мыслями быстрее ветра, но всё одно терпеливо шёл подле помощника своего, следя ещё за тем, чтобы ни капли драгоценной влаги не пролилось.
"Как же он так? Сколько крови там..." - думал княяжич, покуда волнение копошилось в сердце его ледяными когтями. - "Зарастёт, я чай, а всё одно ведь больно поди.."
Он вдохнул глубоко и выдохнул через рот. В тревоге шёл, кусая щёки. В животе мучительно тянуло и крутило.
"Мало им того, ещё и оскорбить дядю вздумали – волосы отрезали!" - Беловзор сжал свободную длань в кулак. Грудь его наполнилась злобой. Шаг стал твёрже. - "Отпору ему дать не могут, так только на пакости их и хватает!"
— Беловзор, я ежели что не так делаю, ты вслух хоть молви, не ярись про себя, - окликнул его ратник.
Княжич вскинул на него округлённые от удивления очи. Моргнул от недоумения. Тут изумление на лице его разбавила расцветшая на устах улыбка.
— Не тревожься, я молчком в таком разе бы не ходил. Я о другом беспокоюсь, - спешно отмахнулся Беловзор и вновь погрузился в раздумья.
Из закромов разума вынуто было тотчас воспоминание об их с гонцом беседе, и княжич утихомирил свой запал:
"Вереск сказывал, не все плохие. Нельзя всех людей под одну гребёнку. Этот человек, что косу отрезал, он дурной, а хорошие бы такой дурости не сотворили!" - силой убеждал себя Беловзор. - "Вереску всяко видней, он с ними под одною крышей жил".
Сейчас в чертоге стояла необыкновенно чистая, звенящая тишина, заставлявшая княжича ёжиться от чуждой ему неловкости. Было что-то неестественное в этом. Мерещилось Беловзору, будто самый воздух в сумрачных переходах застыл. Княжич привык, что так было обыкновенно по ночам, когда засыпали те, кто наполнял чертог жизнью. Но такое невыносимое безмолвие среди дня ничего доброго не сулило. Невольно подчиняясь ему, Беловзор старался ступать едва ли не бесшумно, так, чтобы только он сам мог уловить мягкий звук сапог.