Слуга заговорил, и от болезни речи его походили больше на шипение гадюки:
— Не тебе на судьбу сетовать, - в висках отдало ноющей болью, и слуга закрыл глаза. - Гляди, какой жути избежала. Сама уста несчастному Вереску зашила, да как ладно-то! Ни одна швея так Кащею кафтан не подошьёт!
Старшую пронзил разящий укол совести. Она сделалась почти одного цвета со своей сероватой рубахой. Лицо её исказила болезненная судорога. Ворона снова стал колотить кашель, и он отвернулся лицом в подушку. Гонец поглядел на слугу со жгучей жалостью. Когда тот снова лёг на бок, положил ему длань на плечо и приподнял брови: даже мертвец ощутил внутренний жар. Вереск хотел было слегка прихлопнуть по Вороновой деснице, но вместо того мягко погладил слугу вдоль руки.
— Будешь хулить меня и за то, на что я не своим умом решилась? - горько хмыкнула Забава. - Да, из-за меня всё оно случилось, я вины с себя не снимаю. Но уж будь на то моя воля, так я бы скорее Кащею так лик-то изукрасила.
— Я даже спорить с тобой не желаю, - бросил Ворон устало.
Затем перевёл смягчившийся взгляд на гонца и молвил тише:
— Ты извини меня, друже. Что-то я притомился, - он силился держать глаза открытыми, но веки слипались против его воли. - Беловзор тебя о чём-то просить хотел...
Вереск в последний раз осторожно коснулся друга и соскочил вниз. Старшая подошла к нему, покуда он надевал сапог.
— Мне бы с тобою парой слов перемолвиться, - прошептала она.
Гонец вскинул на неё очи. Выгнул брови, точно спрашивая, о чём здесь толковать. Натянул голенище, встал и нарочито широким шагом вышел за дверь. Забава бросилась следом.
Обогнала его, встала в середине перехода. Тот был довольно широк, чтобы Вереск мог обойти старшую стороной, но он остановился.
— Выслушай меня, - прижав длань к груди, молвила Забава проникновенно, глядя гонцу прямо в лицо. - Я знаю, мне не ждать от вас с Вороном прощенья, но душа моя терзается от вины, и нет ей покоя.
Вереск едва уловимо понимающе кивнул. Старшая повинно повесила голову.
— Мне глядеть на тебя нет мочи, аж сердце кровью обливается. Неужто это в самом деле я сама с тобою такое зверство сотворила? - она резко подняла взгляд, словно гонец мог бы разубедить её.
Но тот лишь тяжело вздохнул. Забавина ладонь сжалась в кулак, и зубы скрипнули от гнева. Лицо побелело.
— Как вину мою искупить?.. - задумчиво, с бесконечным чувством тщетности произнесла старшая, не отводя васильковых очей от Вереска.
Тот пожал плечами.
"Хотел бы подсобить, да и сам не ведаю", - подумал он.
Вдруг Забава вдохнула, осенённая светлой мыслью:
— Я верну тебе голос! - воскликнула она, и в груди её забрезжил тёплый лучик надежды.
Гонец издал смешок и накрыл уста ладонью, чтобы нити не резали губ – до того его пробрало на хохот.
— Что справлюсь, обещать тебе не стану, - совершенно серьёзно продолжала старшая, взирая, как глаза Вереска от смеха превратились в щёлки. - Но уж попытаться слово даю.
Гонец снисходительно покачал головой и, хлопнув на прощанье Забаву по плечу, направился в проход на другую половину чертога. Старшая проводила его задумчивым взглядом.
"Самой нити ему распороть – мысль гиблая. Как прознает Кащей – беду не отвести..." - она двинулась в сторону кухарни, глядя себе под ноги. - "А вот просить о том самого Кащея... Но что он пожелает взамен? А согласится ли?.."
__________
¹Аксамит – узорчатая ткань из шёлка и золотой или серебряной нити, напоминающая бархат.
Глава 4. Венок лесавки
Беловзор брёл по мягкому ковру из молодой муравы, привлечённый лесавьей песней, что раздавалась невдалеке. В Нави было совсем не жарко даже несмотря на приближение лета, но колдун уже скинул кафтан и бродил по лесу в косоворотке, подпоясавшись серебряным кушаком. С каждым днём уходил Беловзор всё дальше от чертога, ведомый лесавками. Вот и сейчас они увлекли его за собою, заманили в неведомое ему место. Колдун, ступая на девичьи голоса, раздвинул ветви. Лесавки собрались в круг, завели хоровод. Беловзор присел на землю, притаился, скрытый густым кустом. Глядел, затаив дыхание, как девы разбили круг. Трое принялись хлопать в ладоши, будто подражая биению сердца. Колдун видел, что иные принялись покачиваться плавно, словно камыши. Воздели десницы к небосводу, и полупрозрачные тонкие ткани, что крепились к их рукам, затрепетали, словно расправленные крыла бабочек. Хлопки ускорились, и девы пошли по кругу вновь. Резко развели руки в стороны, затем махнули ими, словно направляли волны ветра. Те, что не плясали, вдруг запели высоко и звонко, голоса их были подобны пению птиц. Слов разобрать Беловзор не сумел: девы пели на незнакомом языке. Колдун мог лишь смотреть, как остальные лесавки прогнулись в спинах назад, следом поклонились в землю.