Глава 4. Венок лесавки
Беловзор брёл по мягкому ковру из молодой муравы, привлечённый лесавьей песней, что раздавалась невдалеке. В Нави было совсем не жарко даже несмотря на приближение лета, но колдун уже скинул кафтан и бродил по лесу в косоворотке, подпоясавшись серебряным кушаком. С каждым днём уходил Беловзор всё дальше от чертога, ведомый лесавками. Вот и сейчас они увлекли его за собою, заманили в неведомое ему место. Колдун, ступая на девичьи голоса, раздвинул ветви. Лесавки собрались в круг, завели хоровод. Беловзор присел на землю, притаился, скрытый густым кустом. Глядел, затаив дыхание, как девы разбили круг. Трое принялись хлопать в ладоши, будто подражая биению сердца. Колдун видел, что иные принялись покачиваться плавно, словно камыши. Воздели десницы к небосводу, и полупрозрачные тонкие ткани, что крепились к их рукам, затрепетали, словно расправленные крыла бабочек. Хлопки ускорились, и девы пошли по кругу вновь. Резко развели руки в стороны, затем махнули ими, словно направляли волны ветра. Те, что не плясали, вдруг запели высоко и звонко, голоса их были подобны пению птиц. Слов разобрать Беловзор не сумел: девы пели на незнакомом языке. Колдун мог лишь смотреть, как остальные лесавки прогнулись в спинах назад, следом поклонились в землю.
Пение сделалось диковатым, низкоголосым, а хлопки напомнили Беловзору капли, что нещадно стучат по камням в дождь. Тотчас плясуньи пустились чуть не вскачь по поляне; движенья их стали отрывисты и резки, а поступь стала похожа на безумный бег. Не останавливаясь, девы извивались, словно травы, а руки их казались волнами. Кто бы ни увидел эту пляску, оказался бы сбит с толку: не было в ней ни порядка, ни согласия. Но колдун их понял. Повинуясь порыву, вскочил, обнаружил себя. Ринулся в круг.
Лесавки не остановили пляса, но Беловзор не отстал от них. С разгоревшимся взглядом он повторял за девами, и было это так естественно, словно сам он был одним из них. Да, не существовало ни правил, ни запретов, не было в бесовской пляске и смысла. Но Беловзор слушал лесавьи голоса и хлопанье в ладоши, шелест травы и дыхание ветра. И в этом всё и заключалось: в свободе. Тела беспорядочно колыхались, подчиняясь духу, что желал лететь, и только в этом безумии одно успевало за другим.
Лесавки подхватили колдуна за руки, заключили в хоровод, закружили, и стало ему так легко, что он рассмеялся. Громко, переливчато. Так, как нельзя в чертоге. Так, как можно лишь тогда, когда пляшешь с духами.
Девы вдруг сели наземь так же внезапно, как всё это и затеяли. Беловзор упал на траву вслед за ними. Дышал полной грудью и, совершенно счастливый, с широкой улыбкой смотрел в затянутое облаками небо и слушал, как лихорадочно колотится распалившееся сердце.
— А зачем вы плясали? - спрашивал колдун, садясь.
— А когда день погожий, тогда и нам весело делается, - отозвалась Ольха.
— Приходи к нам в другой раз, - заулыбалась Липа. - Ты так лихо отплясываешь! Будешь нам вместо сестрицы!
— Какой сестрицы? - Беловзор заозирался, тотчас пересчитывая лесавок. - Все вы ведь здесь.
— А была у нас сестра, вот только чуть-чуть Липы постарше, - заговорила Ольха, поднимаясь на ноги. - Была – и сгинула!
Колдун сжался, голову втянул и зажмурился.
— Как так?.. - робко спросил он, открыв очи.
— В Яви, - молвила низким голосом Ель. - Повадилась бегать туда одним летом.
Беловзор вопросительно оглядел лесавок. Те, обменявшись многозначительными взглядами, завздыхали печально, поднялись и разбрелись. На поляне остались только Липа и Ольха.
— Да сказывайте вы, как положено, - велел он. - Всё одно что с дядей беседовать – ровнёхонько так же ничего не уразуметь.
— Грустно, - пожала плечами златокудрая лесавка. - Я не хочу вспоминать.
Колдун смежил очи, как делают кошки, распустил шнуровку кармана, выудил оттуда пригоршню самоцветов и погремел ими. Яркие, как светляки, очи лесавок разгорелись ещё пуще.
— Подарю, коли вы мне про сестрицу поведаете, - ухмыльнувшись, посулил он. - Глядите, какие крупные!
Беловзор читал на лицах духов борьбу желания и сомнения. О грусти или скорби речи и не шло. Лесавки теперь противились лишь из упрямства.
— Ведь вы, поди, её предупреждали, - с напускной досадой вздохнул колдун, уложив острый подбородок на согнутые к коленях ноги. - А она ослушалась.
Ольха закусила губу да так, что та припухла, а затем на ней проступили мелкие бусинки крови.
— Она и батюшке перечила! - вспылила Липа, а затем вдруг заломила руки и расплакалась.
Беловзор опешил. Мигнув изумлённо, перевёл взгляд на вторую лесавку. Та втянула воздух сквозь зубы и, сдавшись, махнула рукой. Подбежала к колдуну, протянула раскрытую длань.