— Я хочу, чтобы ты убил для меня, - почти беззвучно отозвался княжич.
Если бы Ратиборович стоял, то непременно упал бы. Он уже пожалел о своих словах.
— Кого?.. - он почувствовал, как его начало знобить.
— Моего брата, - спокойно отвечал Ярополк.
— Да ты... - сердце пропустило удар. - Шутишь никак?..
Вопреки чаяниям, княжич не засмеялся. Ни ухмылочки, ни усмешки. Его лицо, осунувшееся и бледное даже в полумраке, оставалось недвижимо-серьёзным. Воцарилась тишина, которая показалась Гореславу почти осязаемой.
— Ты сегодня ночью пойдёшь и зарежешь брата. Я знаю, кого обвинить в убийстве. Его казнят, а о тебе и не вспомнят.
— Но... - внутри всё перевернулось. - Убить ребёнка, а после оклеветать невинного? Этого ты желаешь? - страх перемешался с негодованием. Ратиборович едва сдерживался, чтобы не повысить голос.
— Я хочу мира. Хочу избежать усобиц. А невинный уже пойман на воровстве. Он и без того был бы наказан, - объяснился Ярополк всё таким же ровным тоном.
— Ребёнок, Ярополк! Подумай хотя бы о матери с отцом, - пытался вразумить того Гореслав. - Вот им лихо будет!
— Волхвы, слыхивал, что сказали? Болезненное это дитя, уж пару седмиц ему жить отмерено. К чему родителям к братцу сильнее привязываться? Так им напротив проще будет с ним проститься.
— А может статься, что и прав ты... – задумался Ратиборович. Его всё не покидало чувство, что что-то тут нечисто, но доводы были весьма убедительны. - А отчего ты не прикажешь тому самому вору сделать это для тебя?
— Я сперва подумывал о таком. Что-де, можно попросить его, а после обвинить в убийстве и стяжать славу того, кто отомстил за брата, - кивнул Ярополк. - Но после решил я, что не могу это поручить кому попало. Струсит ещё, поди сболтнёт чего лишнего.
Гореслав хотел ещё выведать, не убьют ли и его заодно, но не стал. "Глядишь, он об этом не помышлял. А скажу – подам, чего доброго, идею".
***
Гореслав Ратиборович прокрался на женскую половину терема. В животе крутило. "Сын купца, а как гад какой. Али вор", - думал он, отыскивая в потёмках нужную дверь. - "Ох, вздёрнет Ярополк меня вместе с тем преступником – и поминай как звали".
Тихо потянул на себя ручку, проскользнул в комнату. Кто-то спал на лавке подле люльки. Женщину, кажется, Гореслав не разбудил. "Какой срам это – ребёнка лишать жизни. Уйти бы, да поздно уж вспять вертать". Стараясь не наделать шуму, прошёл к колыбели.
Занёс нож. Замер.
"К чему оно? Ежели он сам в Навь вскоре отправится, чего Ярополку неймётся? Умом тронулся, не иначе. Говорил я, что зависть губит его", - купец опустил руку, спрятал нож в сапог и бережно взял ребёнка. Осмотрел.
"Берёзонька моя тоже дитя носит. Ужели ж можно так? А кабы нашего кто убил? Нет уж, не бывать тому. Как я себя после отцом называть смогу? А другом как, ежели Ярополка от такого страшного дела не огражу?"
Он решился. Придерживая ребёнка одной рукой, вышел так же тихо, как и вошёл. Быстро, чтобы успеть до рассвета, спустился вниз. Приметил по пути лукошко и положил младенца туда. "Авось не приметят так", - смекнул он, накрывая свою ношу широким паволочным платком.
Оказавшись во дворе, помчался так быстро, как мог, к забору. Повезло Гореславу: сменявшие вечерних полуночные дружинники не заметили его – разговорились промеж собой. Купец закинул лукошко на плечо и махнул через высокую стену. Чудом не убившись, оказался по ту сторону. Расшиб губу.
— Эй, там! - окликнул зычный бас.
Не оглядываясь, кинулся Гореслав в кусты. Он слышал – за ним погнались. Ветки полоснули несколько раз по лицу, прежде, чем он выбрался, и во весь дух припустил к западным воротам.
Он петлял между домов, путал след. Топот ног затих, и только тогда он вышел к узкой арке, закрытой решёткой. Стража, как и думал купец, дремала. Ворота выходили к лесу, а оттуда никого, кроме нечисти из Нави, ждать не приходилось. Вот и охранялись ворота спустя рукава.
Гореслав пропихнул корзинку. Выдохнул и протиснулся между нижними прутьями сам. Сердце бешено колотилось не то от страха, не то от бега. Выяснять он не хотел. Снова загремели по земле сапоги дружинников. Раздались окрики. "Как они меня отыскали-то, Роде!" - мелькнула мысль, пока купец, подхватив лукошко, нёсся в лес. "Спрятаться, спрятаться только", - стучало в висках.