— Ого, видно, вы все серьезно обдумали, — попытался обратить разговор в шутку Камал.
— Конь — крылья человека. В пехоте мне, должно быть, трудно будет. Там еще и ползать приходится.
Камал посоветовал этому воинственно настроенному земляку не оставлять своей профессии:
— Продолжайте свое дело. Оно тоже нужно людям.
Затем молодой лейтенант терпеливо объяснил:
— Для того чтобы быть хорошим кавалеристом, надо тренироваться, долго обучаться этому делу.
— Кости у меня еще крепкие, — произнес мастер и покосился на свои худые, костлявые плечи. — Ездить на коне — для узбека нетрудное дело. Ведь деды-то наши выросли, играя в орехи под ногами коней…
— Чтобы на фронте показать себя, не обязательно вести танк или мчаться на лошади.
Парикмахер внимательно слушал лейтенанта.
— О, вам, наверное, еще это не довелось испытать. Иногда наступает такой момент, когда в руки берут оружие все — от генерала до повара и парикмахера — ив полный рост устремляются на врага. Дерутся не на жизнь, а на смерть. Помню первые недели войны. И день и ночь шли яростные бои. В самый напряженный момент повар Мухин — мы его звали дядя Муха — лег за пулемет и пригвоздил к земле десятки гитлеровцев.
Парикмахер, пощипывая усы, молчал. Камал в конце концов пообещал, что он еще раз попытается узнать о возможности пристроить его в какую-нибудь кавалерийскую часть.
Боец, упираясь ладонями в колени, встал и, прижав руку к сердцу, поблагодарил Камала, поглаживая другой рукой свою реденькую с проседью бороду.
Кивнув головой, парикмахер ушел быстрыми шагами.
Камал передал Терещенко суть разговора.
Тот степенно улыбнулся:
— Настоящий человек. Ну что там? Заполоним у немца какого-нибудь коня, посадим на него парикмахера — и вся недолга.
— Хорошая мысль. Простая… — улыбнулся командир, В один из вечеров при свете самодельной лампы, которую смастерил один из артиллеристов, Камал принялся за письмо. Лейтенант в жизни не писал девушкам писем, Только недавно ему казалось, что его мыслей и чувств хватит на целую книгу. Сейчас же слова потускнели, пропали. А некоторые казались бессмысленными.
„Салимахон!“ — просто написал он, по-детски послюнявив кончик карандаша, и задумался. Девушка сейчас же встала перед ним, кокетливо играя черными-пречерными миндалинами проницательных глаз, слегка склонив свою красивую головку.
Камал закурил папиросу. Посмотрел на часы. Приближалось время встречи с майором. Взяв карандаш, он быстро начал писать:
„Салимахон! Простите, что пишу с таким опозданием. Вот уже шесть дней, как я в боях. Я пришел и сразу же занял место лейтенанта, погибшего несколько часов назад. О его героических делах много рассказывали бойцы.
Я с тех пор я среди огня. Мои товарищи очень дружные, в бою стремительные, как молнии.
Салимахон, ваши слова в моем сердце, я поклялся оправдать их. Джигит не отрекается от своего слова, лев не возвращается по следу — верьте этим мудрым словам наших дедов. Вы всегда, Салимахон, рядом со мной. Я всегда слышу вас. Кишмиш, который положили вы мне в карман, после тяжелого боя недавно я поделил понемножечку между бойцами. „От кого?“ — спросили они. „От любимой девушки“, — ответил я. Сказали: „Пусть ваша жизнь будет сладкой, как кишмиш!“ Салимахон, прочтя эти строки, не обижайтесь на меня. Я в точности записал их слова. Если вы напишете мне письмецо, хоть два слова, сердце мое зацветет, как весна Узбекистана“.
Сложив письмо треугольником, Камал посмотрел на часы. Время было позднее. Не надписав адреса, лейтенант побежал на командный пункт.
Всегда требовательный, майор Калашников на этот раз сделал вид, что не заметил его опоздания.
Подмигнув, он неожиданно сунул в руку лейтенанта кусок шоколада:
— Бери, бери. Калории.
Майор совершенно изменил свое мнение об Уринбаеве. Вчера, разговаривая по телефону с командиром части, он даже гордо произнес:
— Задание я поручу „городу хлебному“. Этот не подведет.
Камалу также понравился этот суровый, мужественный, пренебрегающий опасностью человек.
Лейтенант долго ходил с командиром, проверяя позиции. Майор шагал быстро, легко перескакивая через различные препятствия, не видя их, а словно чувствуя.
То и дело, оставляя огненный след, пролетали трассирующие пули. В безлюдной деревне гулял ветер. Вдали на возвышенности вздымалось к небу лохматое пламя — горел немецкий танк.
Это зрелище, ставшее привычным, сейчас почему-то показалось жутким и таинственным.