— Хозяйка, куда я пойду, везде фашисты… Устал я.
Женщина молчала, словно обдумывала, что делать с неожиданным гостем.
— Все понимаю. Тяжелые времена, — наконец сказала она. — Когда преградим дорогу этому горю?
— Очень трудно, хозяйка. Совсем дело плохо. Машин у них много, в божье поле не вмещаются. И каждая до самой крыши. И железо, и камень уничтожает. А что человек? Горсточка костей. Понимаешь ли ты, хозяйка?
— Понимаю. Все понимаю. Что ж, проходи.
Али вошел. Посредине просторной комнаты с маленькими оконцами и низким потолком за простеньким столиком сидел мальчик лет шести-семи — рыжеволосый, с ясно-голубыми, как южное небо, глазенками. Он катал по столу сломанную, без колес, машину. Мальчик взглянул на Али с удивлением и серьезно спросил:
— А где же письмо?
Али понял этот вопрос и начал утешать мальчика:
— Папа твой молодец. Он бьет фашистов. Некогда ему писать. Ты пиши ему.
Для мальчика, уже несколько дней находившегося взаперти, нашлось наконец развлечение. Он начал с искренним любопытством сыпать вопросы о войне, танках, самолетах, пока мать не запретила ему:
— Володя, хватит. Дядя устал. Ему отдохнуть надо.
Али попросил воды. Первым делом он хотел умыться.
Женщина принесла воду в медном чайнике и таз. Али снял каску, положил на стол, полой шинели вытер грязное лицо и опустился на табуретку.
— Мойтесь, — пригласила хозяйка, — пожалуйста.
— Рахмат, хозяйка, рахмат. Трудные времена. Твой хозяин тоже на фронте?
— Да, все на фронте. Ни письма, ни весточки, — тихо ответила женщина. — И ничего не поделаешь. Если бы не мальчик у меня, я бы тоже отправилась на фронт.
Али пощипал свои желтые усы. Он понял намек женщины.
— Да, — кивнул он головой, задумавшись. — А к своим можно выйти отсюда?
— Можно.
Али встал, умылся. Вскоре хозяйка принесла хлеб, поставила на стол молоко.
— Садитесь, закусывайте.
Али с чувством благодарности взглянул на хозяйку, потом на стол:
— Рахмат. Давно я так не кушал.
Но ел он неторопливо, соблюдая приличие. Используя весь запас русских слов, Али хотел много рассказать доброй, гостеприимной женщине.
— Я… Очень издалека. Узбек. Четверо детей у меня. Марджа тоже есть. Как ты…
После еды боец громко крякнул. Его начал одолевать сон. Кинуться бы сейчас на пол и замереть, словно камень!
Али смущался. Он потер пальцами глаза, посмотрел на закрытую занавесью маленькую дверь, на небогатую обстановку.
Кроме стенных часов, на цепочке которых висели гирька и большой ключ, все остальные предметы боец различал довольно смутно.
Перед глазами его возникли стенные часы в чайхане. Там цепочку оттягивал кукурузный початок. Али вспомнил чайханщика Турды-пучука, который, когда на полях наступала страдная пора, а в прохладной чайхане некоторые люди без конца беседовали за чайником наваристого зеленого чая, обыкновенно напоминал:
— Эй, хорошие! На свете есть так называемые часы.
Это значило, что всему свое время, что не надо забывать о совести, пора на работу.
Воспоминания оборвались. Почти под самыми окнами с громким тарахтением промчался мотоцикл. Али вздрогнул, а хозяйка, осторожно приблизившись к окошку, отвернула край занавески.
Пригрозив пальцем Володе, который, рванулся было к двери, она выглянула на улицу, Али не двигался.
— Проклятых, должно быть, больше стало, — спокойно сказала женщина. — Вчера после полудня целая орава их, пьяных, с криком и шумом вошла в деревню. Многие люди, покинув дома, с самого утра бежали в лес.
Задернув занавеску, хозяйка отошла от окна.
— Лошадь убили, — продолжала она рассказывать. Все, что было в правлении колхоза, выбросили на улицу. Разграбили магазины. Правда, в дома не вошли. Вечером большинство из них куда-то исчезло. Остальные всю ночь варили еду и стреляли из автоматов. Фашист, оказывается, до еды охоч больше свиньи. Яичной скорлупы только за одну ночь, говорят, набрался целый мешок.
— "Обжора в хаит помрет", говорят узбеки, — жестикулируя, с трудом объяснил Али. — Сейчас у немца хаит. Даровая еда. До тошноты будет есть.
— Набросились они. Ничего не скажешь.
В окно кто-то постучал. Вероятно, стук был условным, потому что хозяйка, не раздумывая, кинулась к двери.
Али спросил, что делать, но женщина жестом успокоила его.
Протирая сонные глаза, боец прислушался. В прихожей хозяйка кого-то по-матерински упрекала:
— Где тебя носит? Сейчас такое время, что не решишься даже на соседей украдкой посмотреть!
— Ничего не случилось, — раздался другой женский голос.
В комнату вошла девушка. Ее красивые волнистые волосы выбивались из-под берета и почти закрывали весь лоб. Белое, открытое лицо выражало тревогу, волнение.
Девушка сняла короткое, старенькое, но чистое пальто и повесила его. Потом сняла берет и бросила его на комод. Привычным движением привела в порядок волосы.
Повернувшись к Али, словно к старому знакомому, протянула руку:
— Здравствуйте.
Ответив на приветствие, Али молча рассматривал девушку.
Она присела к столу и тоже внимательно осмотрела солдата. Али даже смутился…
— Отступаем, товарищ боец, да? — вдруг спросила она.
Али ничего не сказал, только слегка кивнул головой.
— А куда отступаем?
— Довольно тебе, Надюша, — вмешалась хозяйка и пояснила Али: —Сестра моя. Живет с нами.
Хозяйка снова стала собирать на стол, рассказывая гостю нехитрую историю короткой жизни сестры.
— Без матери росла. Характер трудный. Нелегко ей будет с таким характером.
— С таким только и можно жить сейчас.
Женщина вспомнила, как Надя прибегала из школы с красным галстуком на груди, как часто пропадала па нужных и ненужных шумных собраниях. Хотя она и не была отличницей, все же учителя считали ее одной из лучших учениц в классе. Многим не уступала.
Девушка мечтала об интересной специальности. Правда, еще не ясно было, какую выбрать. Что ж поделаешь, в такие годы многое хочется сделать. Хочется работать в Москве, в Ленинграде, в лабораториях под руководством великих ученых. Да мало ли соблазнов?
В этом году семнадцатилетняя Надя перешла в десятый класс.
Но осенью, в радостную пору учебы, их школа стала обиталищем вшивых, пьяных гитлеровцев.
— Да что ж я о Надюше без конца говорю, — опомнилась хозяйка. — Отдыхать вам надо.
Али прикрыл глаза. Но до него донесся шепот:
— Не знаю, как будем прятать его. Язык знает очень плохо. Говорит, помнит, из какой части. Но я не представляю себе, как он будет искать ее.
— Ничего, — спокойно произнесла Надя. — Пока будем прятать. Наши ушли далеко. Надо быть очень осторожными. Фрицы рыщут повсюду. По любому поводу вешают людей, жгут дома.
— Что и говорить, — прошептала хозяйка.
— На каждом шагу издеваются над человеком, — продолжала Надя. — Наводят на тебя автомат, словно вот-вот пустят в лоб очередь. Они хотят заставить нас, русских, стать на колени. Ведь говорят, что у них нет числа пушкам, танкам, солдатам.
Али открыл глаза. Ему, много повидавшему человеку, трудно было промолчать.
— Голова закружится! — вставил боец. — Техника у него сильная. Но солдат у него смелый только за железной крепостью.
— Да, слышали мы. — Хозяйка присела за стол. — А паши, оказывается, не придали значения силе железа. Не знаю, на что надеялись! На грудь мужика?
— Оставь эти ненужные разговоры! — оборвала Надя. — Мы тоже сильны. Л если чего не хватает, то это потому, что на нас напали врасплох. Настроим и мы машин.
— А где заводы? Немец разбомбил. Э-э, что там говорить. Он прет и прет.
— Все заводы перевезены. Они сейчас на железных рельсах, едут на Восток, — уверенно произнесла Надя.
— Пока встанут, пока развернутся…
— Маруся, ты лучше побеспокойся о товарище. Куда спрячем? Ведь каждую минуту в дверь могут постучать.