Кто из этих парней остался сейчас в кишлаке? Трудно сказать.
Аскар-Палван хватал пригоршнями снег. Он с улыбкой произнес:
— Помнишь, когда я женился, в день свадьбы выпал пышный снег. В наших краях такой снег бывает очень редко. Жена, находившаяся, по обычаю, за занавесью в — углу, спросила: "Джаным не по вашей ли просьбе снег пошел?"
— А ты что ответил? — спросил Бектемир.
— Я? — прищурив глаза, переспросил Аскар-Палван. — Я ответил, что не снег идет. "Поверь, милая, это мука падает. Изобилие будет"..
— Вот тебе и раз! Ну и ответил!
— Ну а что ответил бы ты? — поинтересовался Аскар-Палван.
— На свадьбе нашей снег, а в душе нашей весна! Я бы так ответил.
— Ты что, находился в учении у Фазыла-бахши? — Аскар-Палван шутливо швырнул в лицо друга горсточку снега. — Да, кстати, тебе еще удалось увидеть Алтынай или нет? — вдруг серьезно спросил он. — Девушка приятненькая, как шелковая кисточка.
Бектемир, пытаясь унять взволновавшееся сердце, медленно расправил плечи.
— Э, брат, в думах моих она единственная. Желание встретиться с ней — всегда в душе.
— Красавица девушка, беленькая как пух. Стоит того, чтобы ты мечтал о пей. И разум у нее на месте. Помню, с каким огоньком она говорила о том, что мы раздавим фашиста. Мудрая девушка, — степенно, чеканя каждое слово, проговорил Аскар-Палван.
Бектемир, погруженный в свои мечты, промолчал. Затем, тяжело вздохнув, тихо сказал:
— Друг, я всей душой люблю ту девушку. Но ведь пет никакой возможности встретиться с ней. "Война — не место любви", — говорю я себе. Но в душе всегда любовь и мечта о ней… Конечно, как-нибудь выберу время и пойду в санбат, найду ее, — твердо произнёс Бектемир.
Лицо его менялось. То становилось грустным, то вдруг тень какой-то надежды мелькала на нем.
— Если увидишь, не забудь передать привет и от меня. Ее обращение и слова понравились мне, — улыбнулся Аскар-Палван. "ж! Подошел связист Азимов, широкоплечий, огромный, с острым носом, с тоненькими, словно нарисованными карандашом, бровями, под которыми живо бегали черные глаза.
В голенище сапога солдат носил най. Совсем недавно, после отражения нескольких атак противника, внезапно среди тревожной тишины нежно и печально потекли звуки ная. Это, усевшись в глубоком окопе, играл Азимов. Все притихли.
Сейчас Азимов весело осмотрел земляков.
— А, дети солнца, поздравляю с зимой! — громко произнес он. — Это только ягодки. Русская зима у-у-ух бывает какой лютой. Ноги, грудь надо в тепле держать. Вот бы сейчас крепкого, горячего чайку!
— Ив нутро к нам пришло бы лето! — поперхнувшись, произнес Аскар-Палван.
— Подожди говорить о час. Как бы немец не заставил в огне купаться! — Бектемир, прикусив губу, улегся в снежный окоп.
И действительно, скоро начался бой. Атака гитлеровцев была похожа на предыдущие.
— Не может успокоиться, гадина!..
— Нужно его утихомирить.
Бойцы готовились отразить врага, который приближался к окопам.
Впереди танки, за ними автоматчики, потом снова танки, и снова под их защитой пехотинцы.
Оставив три подожженных танка и десятки убитых, враг отошел. Но через некоторое время, с новыми силами, опять бросился в атаку. До наступления темноты гитлеровцы, не успокаиваясь, продолжали натиск.
Свежий снег окрашивали темные пятна.
Был ясный день. Сверкающий на солнце снег слепил глаза. В лесу, наряженном в красивые зимние одежды, господствовала глубокая и величавая тишина.
Только в партизанском лагере, невидимая для чужих глаз, шла жизнь. Словно раскаленные угольки, покрытые золой, она далеко распространяла свое тепло.
Али вместе с Верой Петровной распиливал длинную толстую сосну. Он любил такую работу. Поплевывая на ладони и ловко орудуя пилой, он поторапливал женщину:
— Ну, Петровна, давай, давай!
Приглушенный звук пилы, растущие кучки опилок, груда поленьев доставляли ему радость.
Вера Петровна, рослая, сильная, немногословная женщина, тоже, казалось, не знала усталости.
— Ничего, ничего, — отвечала она. — Не отстану.
Почти все хозяйство партизан лежало на ней. Она была дальней родственницей командира отряда. Муж ее погиб в финскую войну. Вдова честно трудилась в колхозе, жила в достатке. Свое счастье Вера Петровна видела в дочери. Мечтала послать ее в Москву, в институт.
В день, когда немцы ворвались в деревню, пятнадцатилетняя девочка, гнавшая с поля корову, погибла от пули врага.
Мать похоронила единственную дочь между двумя березами за околицей деревни.
Вера Петровна о своем горе никогда не говорила. Старалась держаться бодро.
Такими были и другие члены партизанской семьи, хотя много пережили, много повидали за последнее время.
Али очень быстро свыкся с полной опасностей жизнью партизан, требовавшей беспредельной самоотверженности, выносливости и отваги.
Слово "партизан" он произносил с какой-то особой гордостью. Он то и дело толковал кому-нибудь:
— Раз есть партизан, дела немца паршивы. Почему, спрашиваешь? Да потому, что хвост у него не свободен.
— Правильно, — улыбался собеседник Али.
Воодушевленный Али развивал свою мысль:
— Фашисту надо голову размозжить. Но если как следует будем наступать ему на хвост, он в конце концов растянется обессиленный. Вот тогда и раздавим голову. И конец делу будет!
В отряде насчитывалось человек тринадцать. Один киргиз, несколько украинцев, один азербайджанец, узбек Али. Остальные — русские. Почти все они — колхозники этого края. Партизаны любили своего смелого, решительного, всегда готового на риск командира. Он никому не давал покоя:
— Отдыхать некогда… Потом, потом отдохнем…
Али уже участвовал в нескольких операциях. Он был доволен, что попал в крепкую боевую семью.
— Хороший народ. Не пропадешь с вами, — восхищался Али.
Люди не знали усталости. Забыв про сон и отдых, они вели напряженную, суровую жизнь.
… Али взглянул на спокойное лицо женщины. Оно только покраснело, но даже тени усталости на нем не было.
Вера Петровна по-своему истолковала этот взгляд.
— Довольно. Устал ты, — сказала она и, потирая ладонью колени, встала.
— Я до завтра могу работать.
— Давай рубашки твои, выстираю, — неожиданно предложила женщина.
— Мыло у тебя плохое — немецкое. У меня есть свое. Сам вымою.
Рядом кто-то зашуршал. Али прислушался. Лисица, сверкнув красноватой шерстью, нырнула в кустарник.
— Шуба! Шуба! — закричал Али.
Вера Петровна поняла его слова по-своему. Побледнев, она кинулась к землянке командира.
Командир выбежал с винтовкой в руках.
— Что случилось? Кто?
Он озирался по сторонам.
— Где? Кто? — испуганно спросил Али.
— Вы кричали? Кого увидели?
Али, ничего не понимая, стоял разинув рот.
— Где шуба? Что это за человек? — продолжал волноваться командир отряда.
— Нет, не человек, — ответил Али.
Он не знал, как назвать лисицу по-русски, и начал растолковывать:
— Есть четыре ноги, быстро бегает. Хвост большой, пушистый. Шубу сделаешь. Хорошая, теплая будет! — Подумав, Али добавил веский довод: — Дорогая шуба.
— А, лисица, — махнул рукой командир, и все трое весело рассмеялись.
Али не мог удержаться от смеха, когда возвратился в землянку.
Молчаливый, сильный киргиз Бегимкулов, только что вернувшийся из дозора, удивленно поднял голову.
Али, весело покачивая головой, рассказал, в чем дело. Бегимкулов тоже рассмеялся.
— Язык, оказывается, нужен, Али-ака. Язык! — произнес он затем. — Незнание языка может дорого обойтись. Видишь, из пустяка — и уже тревога. А может и хуже случиться.
— Верно, сколько наших настоящих богатырей погибло только из-за незнания языка.
Али, вероятно, кого-то вспомнил из друзей, тяжело вздохнул. Затем он залез на устланные сеном нары и улегся на них.