Залим вздрогнул. Вот оно, сейчас все раскроется… Он нарочно забежал в сарай, думал до поры до времени спрятать дневник…
— Покажи дневник, мальчик, — приказал дед.
Медленно, с неохотой раскрыл Залим портфель, вывалил его содержимое на верстак. Негнущимися пальцами перебирал книги, тетради. Нет… Нет ни дневника, ни тетради с контрольной по русскому языку. С той самой контрольной, под которой красуется жирная красная двойка…
— Ну, в чем же дело? — спросила мать. — Почему ты не даешь дедушке дневник?
— Я искал… В портфеле его нет.
— Куда же ты его дел? Забросил куда-нибудь, чтобы дедушка не узнал?
— Не знаю я, где дневник. Наверное, забыл в классе…
— Ничего не скажешь, вовремя забыл. Ну погоди, вернется отец, я ему все расскажу…
— Да говорите толком, что случилось?
Жантина была так расстроена, что совсем позабыла привычную почтительность, с какой она и ее муж обращались к старику.
— Залим лжет! — гневно сказала она. — Лжет на каждом шагу. Отметки подделывает. Тройку по русскому языку в дневнике переправил на пятерку! А сегодня он получил двойку.
— Не может быть! — испуганно воскликнул дед.
— Спросите Залима.
— Не станет мой мальчик меня обманывать!
— Он всех нас обманывает.
— Нет, нет, ты что-то путаешь!
— Я своими глазами видела журнал.
— Но как же так? Каждый день он веселый возвращается из школы, каждый день приносит радостную весть: «Дедушка, пятерка!» Редко-редко когда бывает четверка.
— Ложь, все ложь! — с досадой проговорила Жантина. — Ни одному его слову больше не верю! На собраниях да на слетах с чужого голоса поет, умные речи произносит, чужую работу выдает за свою, а все хвалят — ах какой умный! Вот и научился врать!
— Ты снова что-то путаешь, голубушка, — с недоумением заметил Мазан.
— Что значит — путаю? Речи за него пишут вожатые, а он чванится, нос задирает, работать совсем перестал.
— Ох, беда, беда! Упаси аллах, узнают люди… Чужие слова — все равно что чужое платье…
— Для Залима, верно, и чужое — свое, — возмущенно продолжала Жантина. — Ему все равно… Однако довольно! С сегодняшнего дня он у меня шагу за ворота не сделает, день и ночь будет сидеть за уроками. Никаких слетов! Никаких выступлений! Я так и вожатой сказала. И вы, дада, пожалуйста, не спускайте ему ничего. Ничего за него не делайте. Пусть сам работает.
— Но, голубушка, если он не может…
— Пусть учится.
— А если не выходит?
— Ничего, постарается — и выйдет. — Тут Жантина увидела стоявшие под навесом табуретки и снова вскипела: — А это что? Опять для него делали?
— Нет, нет, доченька! Это я для нашего детского сада. Вчера зашел к ним, поглядел — плохо живут ребятишки: сидеть не на чем, играть не во что… У меня была доска — две табуретки сделал, на третью не хватило. Пойду завтра к председателю колхоза, пусть выписывает материал на мебель для малышей.
— И корзину свою пусть сам сплетет. — Жантина вдруг остановилась, глядя в угол сарая, где лежала связка лозняка и начатое плетение. — Дада, что же это вы!..
— Это я для пчел, для пчел…
Наконец Жантина ушла в дом. Дед с внуком остались одни. Оба молчали; Залиму было стыдно. Но, пожалуй, не менее стыдно было и Мазану. Старик не знал, с чего начать разговор.
— Как же это у нас с тобой получилось, мой мальчик? — сказал он наконец.
Залим забился в темный угол — и ни слова.
— Ну разве можно так, мой родной? — выговаривал Мазан. — Отец твой дни и ночи трудится в поле, мама ребят учит, работает не покладая рук, чтобы в доме был порядок; я старый человек, но и я стараюсь делать что могу. А ты? Стыдно, мой милый, ох как стыдно! Берись-ка ты за ум. Я ведь знаю — ты мальчик толковый, все одолеешь, со всем справишься, стоит только захотеть…
Мазан говорил, а сам все поглаживал слипшиеся от дождя волосы внука.
Залиму стало вдруг тепло, уютно. Какой добрый у него дедушка! Ни у кого нет такого… Он и не сердится вовсе.
— Скажи, родной, ты в самом деле не нашел дневника? — осторожно спросил дед.
— М-м, — отрицательно мотнул головой мальчик.
— А в школу ты его брал?
— Угу.
— Куда же он мог деться?
— Не знаю… Да это все ерунда, заведу новый. Дедушка, а мы сегодня снова победили!
— Кого вы победили, мой мальчик?
— Команду с улицы Ехшо́ко.
— Что еще за улица?
— Это мы так Верхнюю улицу прозвали, потому что капитана их футбольной команды зовут Ехшоко. Слабаки они. Мы их уже второй день подряд бьем.
— Ах вот оно что!.. — невесело протянул дед.
«Права Жантина, — подумал он. — Плохи дела у мальчика. Ни о чем-то он не беспокоится. Только что, кажется, грянула беда, а у него одно на уме — мячик гонять».