Поклонились нарты старику и спрашивают:
«Кто эта женщина? И зачем ты поешь над ней свою песню?»
Поднял на них старик печальный взор.
«На что вам знать, добрые люди?»
«Расспрашиваем — значит, надо!»
«А дойдет ли мое слово до ваших сердец?»
«Поведай — и слово дойдет».
«Эта женщина — мать нартов. О ней моя песня». «Сатанэй?!»
«Она. Она, чей разум оберегал нас от невзгод, она, солнечноликая, она, стройная, как тополь, она, сиявшая нам ранней звездой, прекраснейшая из прекрасных!.. Сгубил ее Черный Шокал, в прах повергнуто мужество нартов, истощились их нивы, ушел с гор и из лесов зверь… Взгляните сюда, — старик указал на падавшие со скалы капли влаги, — это последние слезы Сатанэй. Уходит жизнь с земли нартов. Скоро, скоро наступит конец…
Я вступил в битву с Шокалом, отнял у него труп Сатанэй. В отместку он отнял у меня молодость. По в сердце моем живет песня о цветке сатанэй. Песню никто не отнимет, никто не убьет. Вяжет моя песня силу Черного Шокала — не может он меня погубить, не может завладеть останками Сатанэй. Черный Шокал унес в горы нежный цветок — жизнь матери нашей Сатанэй, чтобы заморозить его. Но пока я пою, не погибнет цветок!»
Старец говорил, а тем временем все вокруг желтело и увядало. Поникли венчики цветов, горячий ураган пронесся над землей.
«Скажи, отец, тебе известно, где спрятан цветок сатанэй? — спросили нарты. — Куда унес его Черный Шокал?»
«Цветок этот теперь на Ошхамахо, в расселине черной скалы — той самой, к которой был прикован Насрен-Борода».
Самые славные нарты — Ашамез, Батараз и Шауэ́й, сын Канджа, — отправились на Ошхамахо. Семь дней и семь ночей длился их путь. На восьмой день достигли они черной скалы. Достали они из расселины заветный цветок, отнесли его к подножию Канжала и посадили у ног Сатанэй. Распрямился цветок, всеми лепестками потянулся он к солнцу.
И тут пробудилась Сатанэй. Поднялась она — и запела ту песню, которую пел над ней старик. Песня разливалась все шире — и ширилась радость на земле нартов. Зазеленели, запестрели цветами долины и горные склоны, ожили леса, стал наливаться на нивах колос.
Люди говорят, что цветок этот расцветает дважды в году — точь-в-точь как мудрая и прекрасная Сатанэй преображалась два раза на дню, дважды в день радовала нартов…
Хасан умолк. Залим сидел неподвижно, весь еще во власти сказания. Душой его завладела песня, перед глазами сверкал и переливался пестрый цветочный ковер.
— Стоп, приехали! — возвестил Хасан уже другим, будничным тоном.
Залим вздрогнул — и очнулся. Вот он, полевой стан! Небольшой, с плетеными стенками балаганчик кухни, рядом, под навесом, длинные столы и скамейки, немного подальше — бригадный дом и большой шалаш.
Залим спрыгнул с подводы, принялся помогать товарищу распрягать лошадь. Из кухни послышался голос бабушки Марзиды:
— Хасан, голубчик, не надо распрягать! Давай снимем бочку, и поезжай за дровами.
— Добрый день, бабушка Марзида! — сказал Залим, заглядывая в кухню.
— А-а, Залим! Здравствуй, сын мой. Хорошо, что пришел, от товарищей отставать не годится. Клади-ка вещи в шалаш, идите поешьте и отправляйтесь в лес за дровами.
Мальчики завели задок телеги в специальную яму, скатили бочку. Потом захватили пожитки Залима и отправились в шалаш. Вскоре повариха Кулижан позвала их обедать. Но разве в такую рань обедают? Друзья нехотя чего-то пожевали и отправились в лес. Вернулись они поздно вечером, когда весь лагерь уже спал.
ИСПЫТАНИЕ
На другое утро Залим и Хасан проснулись чуть свет и сразу вылезли из шалаша. Небо было еще совсем серое, в кустах затаился синий ночной сумрак. Лишь на востоке жарко разгоралась кромка неба. Марзида Бавукова и Кулижан возились возле кухни.
— Доброе утро! — приветствовали их мальчики.
— Здравствуйте. Что это вы так рано поднялись?
— Очень есть хочется… — признался Хасан.
И как раз в этот момент раздались сигналы горна. Полевой стан мгновенно ожил. Ребята выбегали из большого шалаша, девочки — из бригадного дома. Становились в строй. Началась утренняя зарядка. Потом ребята умылись и в ожидании завтрака заняли свои места за чистыми, пахнущими свежим деревом столами.
Солнце уже вышло в свой небесный дозор и погнало к земле первые волны тепла.
Во время завтрака на Залима со всех сторон сыпались насмешки:
— А-а, оратор явился!
— Раненько он нынче встал!
— Геройский поступок! А главное — добровольный.
— Как же, добровольный! Встанет он по доброй воле раньше солнышка! Его, верно, с милицией притащили.