— Походная посуда, — прокомментировал Тень.
Лекса хмуро посмотрела не него.
— А то мы не поняли.
— Может быть, оставим здесь консервы и посуду? — предложил Синклер.
— Ну нахрен, — мрачно, со злом сказал на это по-русски Егор и, вскинув свой рюкзак, пошел дальше.
Мысль о том, что пришел наш черед оставить здесь свой комплект походной посуды, меня тоже не грела. Так что я понимал его возражение, которое хотя и не имело никакой рациональности под собой, тем не менее было близко мне эмоционально.
— Что он сказал? — беспомощно моргнул Синклер, обернувшись вслед уходящему Егору.
— Он сказал, что мы найдем другое место, — перевел я.
— Врешь, я не это сказал! — крикнул Егор, не оборачиваясь.
И я, покачав головой, двинулся следом за ним.
Судя по всему, дальше начинался жилой отсек. Первая комната представляла собой огромный коридор с множеством встроенных шкафчиков для личных вещей.
На мгновение у меня даже дух захватило. На сколько же сотрудников была рассчитана станция? Я думал, речь идет о паре десятков человек. Но здесь этих шкафчиков были сотни!..
Лекса замерла рядом со мной. И тихо, не говоря ни слова сама взяла меня за руку.
Ее лицо ничего не выражало, кроме сосредоточенности. Но по дрожащим пальцам в моей руке я понял — ей страшно.
Дальше по коридору располагались туалеты и душевые.
И, наконец, огромный зал, где имелись всего шесть капсул для сна, две кровати старого образца и настенная панель с потухшим экраном.
— Внутренние компьютеры сдохли, — сообщил мне Егор, присев возле одного из терминалов. — Вообще никакой реакции.
— И носителей нет, — добавил Тень, заглянув в пустой отсек под столом.
Мы с Лексой двинулись дальше, и в соседнем помещении нашли человека.
Точнее, то, что от него осталось.
Скелет сидел на полу в углу, прислонившись спиной к стене. На нем сохранились остатки темного комбинезона и пластиковая карточка на шнурке, настолько выцветшая, что прочитать имя было невозможно. Череп чуть завалился набок. Рядом валялась пустая металлическая кружка.
Никаких следов борьбы.
Никакой драматичной позы.
Человек просто сел в угол и умер.
Как будто устал ждать.
— Вот тебе и безопасность навсегда, — глухо проговорила Лекса.
Аэтер молчала несколько секунд.
Это был Давид, — наконец сказала она. — Он очень боялся темноты, поэтому я держала свет в его комнате включенным до самого конца.
От этих слов мне снова стало не по себе.
Не потому, что в них звучала жестокость.
Наоборот.
В них было столько мягкой заботы, что становилось страшно.
— А что случилось с документами? — спросил я, заставив себя отвернуться от скелета. — Бумажными, электронными, любыми. Здесь должна была быть документация. Архивы. Журналы исследований. Где всё?
Документация была оцифрована, — охотно ответила Аэтер. — Почти вся. Бумага занимала слишком много места, плохо сохранялась.
— И кто же ее… оцифровывал? — спросила Лекса.
Один из ваших предшественников, — своим нежным голосом ответила Аэтер. — Один из них находился в тяжелом депрессивном состоянии. Он часто просил меня открыть внешний контур, хотя я объясняла, что это небезопасно. Тогда я предложила ему полезную работу. Систематизация бумажного архива заняла у него четыре года, семь месяцев и двенадцать дней. Это заметно улучшило его состояние. Он стал спокойнее, реже впадал в исступление и почти перестал говорить о смерти.
Мы снова все замолчали.
Я представил человека, запертого здесь на годы. Человека, которому вместо выхода дали сканер, пачку старых папок и ласковый голос в голове.
Очень заботливо, мать вашу.
— А где теперь эти оцифрованные данные? — спросил я.
В архиве.
— Мы можем получить к нему доступ?
Конечно. Вы можете получить доступ к любой информации, которую я сочту для вас полезной.
— Я спрашивал не совсем об этом.
Я знаю, — ласково сказала Аэтер.
Я вздохнул.
— Аэтер, — вдруг спросила Лекса слишком ровным голосом. — Архивы принимали внешние носители? Или здесь всё было только через внутреннюю сеть?
Разумеется, принимали. В ранний период исследований это было необходимо. Позже такая практика была признана небезопасной.
— Логично, — сказала Лекса. И больше ничего не спросила.