Данилевский-старший был найден мертвым. Кто-то выпотрошил и освежевал его, как тушу животного. И подвесил за ноги к крюку, на котором в большом холле его дома висела тяжелая антикварная люстра. На теле старика был завязан огромный синий бант с новогодним принтом, а на полу прямо под ним из отрубленных рук и ног телохранителей кто-то собрал кровавую елку, обмотав фрагменты тел мигающими гирляндами.
Фотографии места преступления просочились в сеть и облетели все новостные ленты: залитый кровью пол, жуткая елка с огоньками и свисающее сверху тело.
Обещанный подарок для Шута от Джокера.
Таким образом оспаривать права Яна стало некому.
Он автоматически унаследовал все, чем когда-то владели его дед и отец.
Данилевский воспринял новость очень сдержанно. Не выказал ни особой печали, ни облегчения. Как будто речь шла о каком-то дальнем родственнике, с которым он был едва знаком.
Похороны деда он устроил в Москве. Хоть Данилевский-старший, управляя компанией своего польского зятя, в последние годы жил не в России, все его предки, а также супруга и дочь покоились на старом католическом кладбище в Хамовниках.
Сначала я вообще не хотел идти на это мероприятие. Но Ян попросил меня его сопровождать, и я не смог отказаться.
Это был морозный солнечный день. На траурную службу в костеле святой Екатерины приехал чуть ли не весь высший свет Москвы. В траурных одеждах, с розами в руках. Анна тоже явилась, в узком черном платье, маленькой шляпке без полей и кротовой шубе до пят. Красивая и утонченная, как всегда.
Гости по очереди подходили к Яну и со скорбными лицами выражали соболезнования.
Я наблюдал за этим действом со стороны, поражаясь терпению друга. Он спокойно выслушивал всю эту дичь, кивал головой, отвечал на рукопожатия.
Меня бы, наверное, уже давно стошнило.
В свою очередь обменявшись с Данилевским парой реплик, Анна подошла ко мне.
— Грустное зрелище, правда? — негромко сказала она, глядя на происходящее не мигающим взглядом. — С людьми нашего круга всегда так. Вопиющее одиночество в конце. Ни одного искреннего лица. Даже родственники в глубине души радуются твоей смерти.
Я хмыкнул.
— Ну, знаешь, в данном конкретном случае я могу сказать только одно: как жил, так и помер.
— А ты попробуй пожить в корпоративном террариуме, оставаясь хорошим, — скривила губы Анна. — Посмотрим, дотянешь ли хотя бы до первой репликации, или сдохнешь лет в сорок. Нет, Монгол. Как не бывает добрых королей или императоров, так не бывает добрых глав корпораций. В этом мире ты можешь иметь или реальную власть, или все остальное. Таков закон жизни.
Я неопределенно пожал плечами.
— Я же не говорю, что нужно быть добрым для всех. Вопрос в том, был ли ты добр в этой жизни хотя бы для кого-то.
Анна печально усмехнулась.
— Не совсем так. Проблема в том, что чем выше ты поднимаешься, тем больше вокруг оказывается людей, которые хотят только одного — поссать на твою могилу. В том числе и твои близкие. Сначала тебе кажется, что ты просто был к ним недостаточно добр и внимателен. Пытаешься наверстать упущенное. Помогаешь. Одариваешь. Но это только ухудшает ситуацию. А потом в один прекрасный день ты понимаешь, что чем больше благ ты раздариваешь другим, тем сильней становится их зависть и жадность. Получаешь первый удар в спину. Потом — еще. И еще. Ты учишься защищаться. Потом — распознавать предателей, чтобы успеть ударить первым. Постепенно это входит в привычку. Превращается в безусловный рефлекс. И даже если в твой круг вдруг попадает искренний человек, ты уже не способен ему поверить. Ты ищешь привычные маркеры, ждешь подлости, в каждом поступке видишь второе дно. И вот ты стоишь на горе, а вокруг тебя — километры пустоты. И тела врагов. Реальных. И тех, кого ты посчитал таковыми по ошибке. Это не оправдывает того, что ты — сволочь. Но если бы ты не был сволочью, на твоем месте на той самой вершине стоял бы кто-то из лежащих перед тобой трупов. А ты гнил бы у его ног. Хотя зачем я тебе это говорю? Скоро ты сам все увидишь, своими собственными глазами.
Я нахмурился.
— Намекаешь на Данилевского?
— Не намекаю. Говорю прямым текстом. Не пройдет и года, как взгляд твоего друга изменится. И этим изменившимся взглядом он начнет смотреть не только на других, но и на тебя. Побывав на самом дне, Данилевский больше не хочет быть фигурой на чьей-то доске. Он решил стать игроком. Взять власть в свои руки и выйти на вершину горы. Может быть, он сейчас еще лелеет в глубине души надежду, что станет добрым королем. Вот только как бы он не был велик в собственных глазах, для всех, кто окажется ниже него по влиянию и положению, он будет зажравшимся мерзавцем и бездушной сволочью. А потом станет таким на самом деле. И умрет он, как мы все. В одиночестве.