Зарешеченное окно палаты Флетчера было с видом на центральный вход клиники. И там сейчас вокруг ярких фонарей вились клубами огромные белые хлопья.
Сам ученый стоял почти вплотную к нему, прижимаясь лбом к частым металлическим прутьям, и даже со спины было видно, как мелко дрожат его плечи.
Я окликнул его, но Флетчер не обернулся. Он продолжал смотреть в окно.
Следом за мной в палату заглянула молоденькая медсестра.
— Пригласить санитара?..
— Не нужно, — отмахнулся я.
Она послушно исчезла с той стороны, прикрыв за собой дверь.
— Флетчер, это Монгол! — снова по-английски позвал я беднягу.
Ноль реакции.
Я подошел к нему ближе, глядя из-за его плеча на белую круговерть. И на то, как в открывающиеся ворота вползал представительский лимузин. Длинный, черный, как похоронный катафалк. На капоте трепыхался полосатый флажок со звездами.
Флетчера вдруг будто током шарахнуло. Он дернулся, вцепившись белыми пальцами в решетку.
— Нет, — выдохнул он. Выдох превратился в сипение, сипение — в грудной хрип. — Нетнетнетнет… Это за мной. Это за мной!
Хрип неожиданно взмыл до фальцета.
Флетчер вдруг обернулся ко мне и вцепился в свитер мертвой хваткой. Глаза — дикие, зрачки расширились, белки воспаленные, красные.
— Они же казнят меня, понимаешь? Я ни в чем не виноват, но они меня точно казнят! — в отчаянии зашептал он. — Пожалуйста, не надо. Не отдавай им меня. Пожалуйста. Монгол, не отдавай меня им. Ты не понимаешь, что они со мной сделают! Умоляю, не надо!..
Я даже растерялся от такого неожиданного напора от человека, который вроде как сутками мог молчать и сидеть в одной позе на кушетке.
— Флетчер, не надо так переживать. Все нормально, — в растерянности пробормотал я, стараясь мягко освободиться от его рук.
Но тот только сильнее цеплялся своими белыми крючковатыми пальцами за мою одежду.
— Я не сумасшедший! — выкрикнул Флетчер мне в лицо, хотя я как раз уже почти не сомневался в его диагнозе. — Не говори со мной, как с чокнутым! Они меня казнят!
— Я не говорю с тобой, как с чокнутым, выдохни, успокойся! С чего им тебя казнить, откуда вдруг у тебя эта мысль!
— Потому что это все мы… — понизив голос до шепота, прохрипел Флетчер, жутко вращая глазами. — Это мы… Великая американская пустыня… Рифты… Пустоши… Это все «Аэтер»! Тысячи людей! Абсолютная катастрофа, но я не виноват! Защити меня, спаси меня!..
Он вдруг захлебнулся в рыданиях, слезы брызнули фонтаном у него из глаз, как у детской садовой игрушки.
— Я виноват… Но я ни в чем не виноват! И я не сумасшедший! Монгол, — выдохнул он уже тихо, почти беззвучно. — Я все расскажу. «Аэтер» — это космос. Понимаешь? Настоящий космос! Прорыв. Опыт прошел успешно! Опыт…
Дверь в палату с грохотом распахнулась, и внутрь вбежали два крепких санитара, следом за которыми семенила немолодая маленькая женщина со шприцом в руке.
Флетчер завизжал.
Я не слышал такого визга от человека никогда в жизни — высокий, режущий уши, похожий на сигнал пожарной тревоги. Он вцепился в меня обеими руками, обхватил за пояс, как родного и заорал, срывая голос:
— Нет! Не подходите! Монгол, не дай им! Я не сумасшедший, я просто хочу жить! Они убьют меня, Монгол! НЕ ПОДХОДИТЕ!
Санитары навалились вдвоем, пытаясь оторвать Флетчера от меня.
— Стойте, нельзя же его в таком состоянии!.. — возмутился я.
— Ничего, сейчас мы ему состояние подкорректируем, — пробормотал один из санитаров, рывком наконец-то отшвырнув Флетчера на пол.
— Оставьте, не надо его сегодня трогать! — возмутился я, в то время как в приоткрытую дверь палаты высунулись две любопытные девичьи головы.
Но доктор уже передала санитарам шприц, не решаясь подойти сама.
— Я сказал, отставить! — погромче крикнул я, в полете перехватывая руку санитара со шприцом.
— Спаси меня, спаси меня! — как заклинание, выкрикивал Флетчер.
— Да умолкни уже! — прикрикнул я на него, и бедняга действительно примолк, хотя вырываться не перестал.
И тут любопытные головы из-за двери исчезли. А через мгновение в палату вошли трое — светловолосый бородатый парень, похожий на одного из тех, кто вчера ночью чего-то там вещал от лица патриарха «Биосада», и двое глянцевых мальчиков с фарфоровыми улыбками, в добротных костюмах и заснеженных пальто.
Надо же. А меня заставили и куртку снять, и в тапки переобуться. Видимо, потому что снег на ботинках американских партнеров — стерильный.
В отличии от того, что прилип к моим.