Тогда я решил для эксперимента поднять личную медицинскую информацию нескольких человек, выбрав их наугад. И найти их параметры до начала изменений.
И запустил сравнение.
Результат меня ошеломил.
«Совпадения отсутствуют»!
Вот тут я схватился за голову.
Так, стоп. С момента рождения и до первого посещения рифта все эти люди генетически не имеют со мной ничего общего. Тогда в какой момент это общее появляется?
И я полез в другие личные дела наших аналитиков. Выбрал десять аналитиков и ввел их данные в разные периоды становления их мутаций, по четыре на каждого. Запустил сравнение с моим нынешним ДНК и пошел делать новый кофе.
Жизнь за окном замерла. Фонари горели все так же ярко, голографические девушки ночных заведений маняще подмигивали, призывно покачивали бедрами и слали воздушные поцелуи. Но все это — впустую.
Четыре утра — время перезагрузки мегаполиса, когда жаворонки по большей части еще не проснулись, а совы — только уснули.
И только такие безумные птицы, как я, хлебают кофе и таращатся в окна.
Впрочем, судя по всему, мне бы тоже не помешало завалиться на пару часов в комнату отдыха. Начинала навязчиво болеть голова. Мое шестое чувство совсем меня измучило, бросая то в жар, то в холод.
Надо бы дать нервной системе передышку.
Насыпав в чашку побольше сахара, чтобы дать себе энергии на последний рывок, я вернулся за компьютерный стол.
И озадаченно уставился на результат, который выглядел как большой крах всех моих пунктирных теорий.
Четверо аналитиков вообще не имели со мной ничего общего ни на каком этапе своих изменений. Следовательно, все-таки далеко не все люди с мутациями являются моими генетическими родственниками.
Шестеро других изначально тоже не имели никаких совпадений со мной. Но обретали его в процессе развития мутаций. Двое получили свои полтора процента после первой же ходки. У четверых оставшихся он нарастал постепенно. Самый высокий показатель оказался у единственной девушки в моей выборке — четыре и восемь десятых процента. У остальных он колебался около двух процентов.
Как же это все трактовать?
Уставившись в виртуальный монитор, я стиснул голову руками.
Головная боль мешала сосредоточиться. С чего вдруг она вообще взялась? Как будто я опять в той комнате с рифтами, перетекающими один в другой безо всяких разломов…
Шестое чувство, которое металось во мне, как тигр в клетке, вдруг замерло.
А потом тишину кабинета разорвал не звук, а… отсутствие звука.
Гул вентиляции, который я перестал замечать, словно споткнулся и захлебнулся на секунду. Воздух стал плотным, вязким, как кисель. Волосы на руках встали дыбом от статического электричества.
Я поднял голову и посмотрел в огромное панорамное окно.
В чернильной темноте зимнего неба, где огни города редели, уступая место темноте промзон и спальных районов-муравейников, разворачивалось нечто невозможное. В вышине протянулись трепещущие полосы света — неоново-зеленые, с отливом в розовый, лиловый, оранжевый. Они пульсировали и переливались, с каждым вздохом расширяясь и протягиваясь все дальше.
А потом полыхнуло белое, ослепительное сияние. Оно ударило сверху вниз, как молния, только в тысячу раз больше и ярче. Силуэты высоток, нагромождения черных труб, огни автомобильной развязки — все это на мгновение утонуло в нестерпимом сиянии.
Не было ни звука взрыва, ни толчка. Пространство вокруг просто сжалось, а через мгновение с бешеной силой расправило пружину. Меня с силой отбросило от стола и впечатало в стену кабинета. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли багровые круги. Кофейная чашка, стоявшая на подоконнике, лопнула беззвучно, разбрызгав темную жижу по белому пластику. Мониторы на столе моргнули и погасли. Следом вырубился свет, и стало абсолютно тихо.
Секунду я приходил в себя, ощупывая ушибленный бок.
Зато головную боль как рукой сняло.
На лбу и висках выступила испарина. Под свитером стало нестерпимо жарко, спина взмокла.
Я рванулся на ноги и бросился к окну.
Город погас. Цепочки уличных фонарей, рекламы, подсветка зданий, окна — все превратилось в невнятные черные силуэты. И в наступившей темноте от земли до неба, как самый огромный небоскреб, вздымался световой столб рифта. Белый кокон вокруг него медленно рассеивался, приоткрывая взгляду очертания самого разлома — ржаво-красного, как застарелая рана. По небу метались зеленые вспышки.