Девочка задыхалась. Она хватала ртом воздух, но никак не могла надышаться.
— В подвал! — рявкнул я, не останавливаясь. — Бегом в подвал!
Женщина вздрогнула, перестала раскачиваться. Подняла на меня глаза.
— Спрячься в подвал и никуда не вылезай, пока все не закончится! — крикнул я ей.
В подвале у них будет шанс.
Ведь переживают же вольники в своих норах даже самые страшные бури!
Перила лестницы вибрировали. Где-то наверху что-то тяжелое упало и разбилось. Я перепрыгивал через ступени, считая этажи. Шестой. Девятый. Тринадцатый. На пятнадцатом лестничная площадка была залита кровью. Дверь в чью-то квартиру выбита, из проема тянуло сладковатым запахом смерти и слышалось приглушенное чавканье.
Я не стал останавливаться.
Шестнадцатый.
Дверь в квартиру Сантьяго была заперта. Я несколько раз энергично нажал на звонок, потом стукнул кулаком по двери.
Тишина.
— Амару, это Басаргин!
Но в ответ не услышал ни звука.
Тогда я отступил подальше, подобрался и одним ударом плеча выломал дверь.
Внутри квартира выглядела так, будто здесь прошел ураган — мебель перевернута, вещи разметало в разные стороны, на стенах — длинные полосы копоти. В гостиной на полу лежал пожилой мужчина в домашнем халате. Профессор. Он лежал на спине, уставившись немигающим взглядом в потолок. Я наклонился к нему и по привычке проверил пульс.
Да, Амару не ошибся. Его опекун был мертв.
— Эй, ты где? — снова крикнул я, озираясь по сторонам.
Я шагнул через порог, перешагивая через осколки стекла и какие-то бумаги, разбросанные по полу. Свет фонаря заметался по стенам, выхватывая из темноты следы хаоса.
Все это не было похоже на последствия из-за рифта. Скорее, на следы неуправляемого гнева у кого-то, обладающего способностями.
Я двинулся вглубь квартиры, держа автомат наготове. Кухня — пусто, холодильник открыт, из него вывалились продукты, на полу растеклась лужа молока.
Потом я вошел в спальню.
Из распахнутого окна открывался умопомрачительный вид на пульсирующий и светящийся разлом. А прямо в центре комнаты лежал человек в белой футболке и вытянутых спортивных штанах. Длинные черные волосы разметались по полу.
Это был Амару Сантьяго. Мальчик по прозвищу Смерть.
Глава 9
Мальчик по имени Смерть
Первым делом я бросился к окну и крепко запер его.
Потом развернулся к Амару.
Встряхнул за плечи безвольное тело, попытался нащупать пульс. Бесполезно.
Он лежал, как мертвец. Но сообщения системы не было, а значит, жизнь все-таки еще теплилась в его теле.
Вот только хорошо это или плохо, сказать было трудно.
Я вдруг понял, не имею ни малейшего представления, как именно из людей получаются юрки и есть ли какие-то внешние признаки этого процесса.
Зато мне вспомнилось, как мы с Егором однажды нашли в пустоши одного из его парней. Тогда нам тоже показалось, что перед нами мертвец. А потом мертвец очнулся — прямо как уборщик на улице. И попытался сожрать нас.
Что, если Амару тоже сейчас на полпути к превращению?
Такой юрка, как он, сам по себе мог стать маленькой катастрофой для большого города.
Я поспешно вытащил медицинский кейс, выхватил из держателя шприц с поддерживающей сывороткой и уколол парня в предплечье. Высчитал согласно инструкции минуту, а потом следом ввел двойную дозу стимулятора.
Амару вздрогнул всем телом, шумно вздохнул — и открыл глаза.
Его все еще мутный взгляд уставился на меня, словно не узнавая.
— Ну давай же, включайся. Приходи в себя! — проговорил я, придерживая его голову обеими руками и вглядываясь в расширенные зрачки. — Давай, покажи мне, что ты — все еще ты. Амару, ты слышишь меня? Эй! Это я, Монгол!
Мальчишка пробормотал что-то в ответ на непонятном мне языке.
— Нахрена ты не закрыл окно? Я же сказал — все запереть и тихо ждать меня! Ну что ты на меня так смотришь? Скажи что-нибудь!
Брови Амару дрогнули. Взгляд, наконец, прояснился.
— Отшельник?.. — проговорил он растрескавшимися бледными губами.
Я облегченно выдохнул.
— Наконец-то.
— Лежи пока. Дай препарату разойтись.
Он послушно замер, только глаза его бегали по комнате, фиксируя детали: закрытое окно, брошенные рядом шприцы из-под сыворотки, тело профессора в дверях гостиной.
На его лице медленно проступило такое искреннее непонимание и удивление, хоть картину рисуй.
И в этот момент он выглядел вовсе не сущностью вне категорий и вне времени. А как самый обычный растерянный пацан.