Мужчины в камуфляже пятились к дверям универмага, отбиваясь от наседающей парочки. У одного из них кончились патроны, и он просто остервенело бил юрку-женщину прикладом по голове. Та скалила акульи зубы, но упорно лезла, пытаясь вцепиться зубами в ногу. Второй пытался трясущимися руками прицелиться в голого мужика.
Я вскинул пистолет и громко присвистнул.
Юрки одновременно повернули ко мне головы, и я уложил их двумя меткими выстрелами. Безжизненные тела рухнули на асфальт, все еще дергаясь и скалясь.
Охранники тоже резко обернулись, но увидев нашу безумную разношерстную группу, опустили стволы.
— Вы откуда? — прохрипел тот, что был без патронов.
— Оттуда, — я мотнул головой в сторону жилого квартала.
— А куда бежите? Где-то эвакуаторы приехали? — спросил второй. — А то у нас там гражданские, десятка полтора. Мы им лица закутали, поддержку вкололи и в подсобке спрятали…
Я устало выдохнул. Воздух обжег горло. Твою дивизию. Только этого табора мне не хватало.
Я посмотрел на зеленое марево. Оно изрядно потемнело, вспышки зарниц становились все яростнее. И снова начинало густеть, наливаться ядовитой силой, сжимаясь в тугой комок.
Нет, подсобка тут явно не поможет.
— Черт с вами! — рявкнул я, принимая решение. — Если хотите, берите своих людей и бегом за нами. Но не обещаю, что все выживут.
— А куда бежать-то?..
— В рифт! — бросил я и поспешил дальше.
И я не сомневался, что они пойдут. Потому что в экстренной ситуации, когда явно все плохо, и непонятно, что делать дальше, любое решительно предложение большинством воспринимается как спасательный круг. Даже если оно неправильное.
Из дверей универмага высыпала толпа: мужик в полосатой пижаме и куртке, бородач в спортивках, старушка в грязно-лиловом пальто и ботинках на каблуках, небольшая компания молодых ребят и девчонок с пирсингом во всех местах, цветными волосами и жуткими футболками с картинками, похожими на творчество Лексы. Пара уборщиков и пара ночных бабочек в сапогах на высоченной платформе, сетчатых чулках, полупрозрачных платьицах и курточках до талии.
Этих мне было жальче всего. Они тряслись, как заячьи хвосты, причем, по-моему, не столько от страха, сколько от банального холода. Лиловые перемороженные колени выглядели так, что просто обнять и плакать.
И мы поспешили дальше.
Разномастная, обезумевшая от страха толпа, которую вел за собой сумасшедший сталкер прямо в пасть к дракону. Бежали, спотыкались, помогали друг другу подняться и снова падали.
Выскочив из двора, мы должны были очутиться на проспекте Голенкова.
Но его больше не существовало.
Теперь, когда мы оказались позади высотных махин, похожих на монументальные человеческие муравейники, мы наконец-то смогли увидеть рифт по-настоящему.
Потому что больше ничего не мешало его обозревать. Вокруг не осталось ни зданий, ни проспектов. Сплошной лунный пейзаж, выжженный сиянием рифта добела и залитый изумрудным светом. И только крошечные осколки прежней роскошной жизни на границе между городом и новорожденной пустошью, которая набирала обороты: куски кованой ограды, битое стекло и дорогие автомобили, превратившиеся в причудливые оплавленные скульптуры из металла и пластика.
От былой роскоши здесь не осталось ничего. Лишь пепел и трупный запах, смешанный с озоном. И разлом, похожий на рваную рану, метра четыре в ширину и метров сто в высоту.
Воздух завибрировал, зазвенел. Волосы на руках встали дыбом от статики.
— Не останавливаемся! — крикнул я, чувствуя, как закладывает уши от нарастающего гула. — В разлом, быстрее!
И мы побежали. Охранники волокли под руки пожилую женщину, которая сломала каблук и теперь с трудом ковыляла по горячему пеплу, в котором ноги вязли почти до щиколотки. Бородач бормотал себе под нос молитву, шлюшки по-сестрински цеплялись друг за друга, не давая упасть.
Амару молча шагал рядом со мной, чуть прихрамывая, и его глаза горели.
Он смотрел только на рифт.
В конце концов, это ведь был первый разлом в его жизни.
Я сунул ребенка матери в руки, подошел к разлому и медленно поднес к его свечению руку — тест на лояльность по-топорному.