Визг умолк. Но тело все еще продолжало двигаться!
Не имея возможности больше видеть противника, она бросилась к проходу.
Туда, где за спинами Амару и эсбэшника стояли люди.
Я видел их распахнутые от ужаса глаза и приоткрытые рты, из которых никак не мог вырваться крик, который я замедлил.
На максимальной скорости я схватился двумя руками за хвост, рывком попытался развернуть многоножку, но та всеми когтями вцепилась в пол. Тогда я выпустил ее хвост и очередью разнес локтевые суставы с одной стороны. А потом завалил многоножку на бок, поближе к решетке.
Уцелевшие ного-руки все еще скребли по полу, пытаясь ползти. Хвост судорожно дергался, позвоночник рефлекторно изгибался.
Я перевел дух и оглянулся на группу. Люди жались друг к другу, бледные как смерть. Только Амару стоял спокойно, с интересом разглядывал дрыгающиеся останки.
— Твою мать… — выдохнул уборщик Фёдор, сжимая нож побелевшими пальцами.
— Оно же все еще шевелится! — выдохнула девчонка с сиреневыми волосами.
— Зато не кусает, — сказал я, снова окинув взглядом это чудо природы и техники. — Проходите мимо, с другой стороны, метров на пятнадцать вперед. И подождите там меня.
В этот момент многоножка дернулась, пытаясь вытолкнуть свое тело на середину, и со свистом ударила хвостом.
— Да что ж тебе никак неймется, — проговорил я, и, ухватившись за хвост руками, прижал тварь ногой к земле и взрывным ударом переломил ей выступающий отросток позвоночника, выполнявший функцию хвоста. — Живей, давайте!
Все потянулись вдоль стены — по одному, по двое.
Уборщик Федор попытался взять ребенка у Амару из рук, чтобы помочь, но тот смерил его таким взглядом, что тот осекся и отстал.
Темноволосая шлюшка, проходя мимо меня, прищелкнула языком и почти осязаемым взглядом скользнула по спине и по заднице.
— А ты, оказывается, машина, — протянула она, лизнув влажным языком нижнюю губу. — Интересно, это у тебя во всех сферах так?
— Что, профессия с хобби совпала? — хмыкнул я.
Девица хихикнула, натолкнулась на строгий взгляд напарницы и с недовольным вздохом прошла мимо, покачивая бедрами.
И тут старушка, Елизавета Анатольевна, вдруг пошатнулась.
— Ох… — выдохнула она тихо и стала заваливаться на бок.
Дмитрий Валентинович, доктор наук, неловко подхватил ее под локоть. Ему на помощь подоспел Ярый.
— Воды бы ей… — растерянно проговорил доктор. — У кого-нибудь есть вода?
— Ну началось, — закатил глаза бородач.
Люди зашевелились, загудели, пожимая плечами. Воды ни у кого не было.
— Похоже, бабка скоро того, — с усмешкой выдала девчонка с бритой головой. — Не для стариканов прогулочка.
— Да если бы, — пробубнил бородач. — Она нас всех переживет и все нервы вынет…
Я выразительно покосился на него. Так, чтобы он заметил.
И он заметил. И сразу умолк, отвернувшись в сторону.
— У меня только пиво, — виновато сказал красноволосый, и, толкнув подружку локтем в бок, вытащил из-за пазухи помятую банку. — Но оно теплое уже…
— Да вы с ума сошли, не надо пиво, — поморщился доктор.
— Все хорошо, — тяжело дыша, принялась успокаивать всех остальных старушка. — Я сейчас… Постою немного, и пойду. Это я просто разволновалась немного…
Пока Елизавета Анатольевна виновато обещала, что скоро с ней все будет прекрасно, до меня вдруг отчетливо дошла простая и страшная мысль: мне нечем их всех поить. И кормить. Вообще.
Одна банка пива на всю толпу — это каждому по глотку сделать.
А больше ничего и нет.
У них и сумок ни у кого с собой не было, кроме ночных бабочек и старушки. И то их с трудом можно было назвать сумками — так, помаду и очки положить.
Даже если разлом найдется быстро, мы не сможем сразу выйти наружу. Обычно все игровые разломы возвращали меня в ту же точку, где я заходил в рифт. А это значит, что мы шагнем прямо в разыгравшуюся бурю.
По-любому нужно будет выждать несколько дней. А у нас нет никаких запасов.
И вокруг только какая-то мерзкая мякоть, слизь и металлические твари, которые не дохнут.
Это тебе не тюремный рифт, здесь на охоту за дурами не сходишь. И что мне делать с ними со всеми?..
Я перевел взгляд на Амару. Он только что, грубовато приложив уборщика Федора плечом, отошел чуть поодаль и смотрел на мумию, насаженную на штыри. Та все еще шевелилась. Смотрела на нас красными глазами. Дергалась.
— Амару, — позвал я тихо, по-английски.
Он обернулся. В глазах — вопрос.
— Не трогай его, — кивнул я на мумию.
— Он страдает, — спокойно ответил Смерть.