— Но, если помрет, еще неизвестно, какая будет реакция. Может, сбежится вся стая таких уродцев. Нам сейчас толпа тварей ни к чему.
Амару помолчал. Потом едва заметно кивнул и отвернулся.
Я подождал еще минуту, пока старушка придет в себя. Доктор и Ахмед помогли ей подняться. Теперь она шла, опираясь на руку доктора, мелко перебирая ногами и тяжело дыша.
— Дальше пойдем медленнее, — сообщил я всем. — Смотрим в оба. Если кто заметит движение — сразу сигнал.
Мы двинулись дальше по коридору с решеткой. Свет пульсировал все так же мерзко, в такт чему-то живому и больному. Штыри по бокам тянулись бесконечной чередой, и на многих все еще висели останки. Голые, истлевшие, превратившиеся в скелеты.
А метров через двадцать я увидел еще одно целое тело того же вида: широкогрудый, с вытянутой мордой. Но этот был свежим. Совсем. Кожа еще не успела высохнуть, местами кровоточила, из ран сочилась сукровица. Глаза были закрыты, грудь слабо вздымалась на вдохе.
Старушка охнула. Наталья-блондинка, покачиваясь на своих платформах, наскоро перекрестилась, шевеля губами.
Ее подружка скорчила недовольную гримасу.
— Интересно, а ты когда клиенту сосешь, тоже крестишься?
— Вообще-то здесь приличные люди есть, — проворчал бородач. — Хватит уже этого вашего… профессионального юмора!
— Тихо! — жестко прикрикнул я на всех, отмечая про себя, что микроклимат в группе начинает портиться.
Поначалу у всех в голове пульсировала только одна мысль — выжить. А выживать удобней в группе. Поэтому на первом этапе все испытывали друг к другу если не симпатию, то какое-то расположение, как к еще одному чудом выжившему представителю своего вида. И каким уж он был, не имело никакого значения.
Но долго такое состояние обычно не держится. Оно сменяется раздражением и нервозностью. Если человеческое сердце весит всего около трехсот грамм, то говна в кишечнике обычно порядка полкило. И это не образное выражение, а среднестатистические данные, которые доказывают, что в человеке по определению больше говна, чем сердечности.
Поэтому время от времени надо их взбадривать, чтоб не забывались.
Неожиданно коридор сделал крутой разворот, и мы оказались в полукруглом тупике, пропахшем какой-то тухлятиной и сортиром. Потолок здесь спускался совсем низко, я бы мог легко дотянуться до него рукой. Вдоль мягких, складчатых стен не торчали никакие провода или устройства. Зато по центру стоял большой операционный стол. Массивный, металлический, с ремнями и фиксаторами на все конечности. Рядом — столик на колесиках, заставленный склянками, пробирками, колюще-режущими инструментами, микросхемами. Часть из них была в крови.
Ни одной живой или полумертвой души вокруг не было видно, но при этом явственно слышались какие-то всхлипы, чавканье и приглушенное мычание.
— Всем назад, метров на тридцать, — приказал я. — Амару! Ты со мной.
Парень кивнул. Повернулся, чтобы передать кому-нибудь девочку. Проигнорировал протянутые руки уборщика Федора и передал ребенка Ярому.
— Хватит вам уже подкашливать и постанывать! — прикрикнул вдруг на Федора бородач. — Если больны — отойдите от остальных куда-нибудь подальше, и там подкашливайте!
— Да я не болен, я просто криком глотку сорвал, — с виноватым видом пробормотал Федор.
— Слышь, ты, дядя, — обернулся на вечно недовольного Михаила Ярый. — У меня, конечно, руки заняты, но я и ногой в челюсть зарядить могу.
— Мать вашу, мне конфликты ваши разруливать или жопу прикрывать, чтобы живыми остались? — со злом выпалил я.
Мои подопечные разом усовестились, умолкли.
И мы вдвоем с Амару двинулись осматривать странную операционную.
Я быстро определил, откуда идет звук.
В складках стен имелись два прохода, которые сразу было трудно заметить. Приглушенные звуки и возня доносились из глубины одного из них.
Мы с Амару переглянулись, кивнули и бесшумно протиснулись внутрь.
И оказались в огромном помещении, большую часть которого занимал… загон.
Он был от пола до потолка огорожен металлической решеткой, за которой ворочалась куча живых тел. Много, не меньше сотни. Широкогрудые низкорослые человечки, мужчины и женщины, совершенно голые, лежали, сидели, стояли, дрочили, ползали друг по другу в собственных нечистотах и здесь же по-собачьи сношались, прямо среди грязи и любопытных детенышей.
Некоторые при виде нас проявили любопытство и подползли поближе к решетке.
Но большинству было все равно. Они занимались своими делами, время от времени выхватывая из того месива, что наполняло их загон, куски чего-то съестного и с наслаждением чавкали.