— Откуда ты это знаешь? Мастер Игры рассказал? И ты принял на веру?
Сантьяго вздохнул. Покрутил в руках стаканчик, из которого еще не сделал ни глотка.
— Мастеру нет смысла лгать. Как я не получаю никакого удовольствия от умерщвления кого бы то ни было, так и он не получает удовольствия от лжи и фальсификаций.
— Позволь с тобой не согласиться, — усмехнулся я. — У меня был небольшой опыт общения с Кукольником. И мне как раз показалось, что прямых и четких ответов он не способен давать в принципе. Всюду один туман.
— Не так, — качнул головой Смерть. — Просто есть вопросы, на которые он не может отвечать прямо. Тогда он использует отвлеченные образы, или пытается подтолкнуть к какой-то ассоциации, или аналогии. А иногда достаточно просто перефразировать вопрос, чтобы получить четкий ответ.
— Почему так?
— Правила, — ёмко ответил Смерть.
— То есть игра еще не началась, но тем не менее Кукольник уже играет с нами согласно каким-то правилам? Но ты ему при этом веришь?
— Снова не так, — ответил Сантьяго. — Правила — они правила для всех. Как законы физики, как принципы взаимодействия разных биологических систем внутри одного организма. Они определяют виды и способы взаимодействия с рифтами, сетку мутаций, систему повышения уровня, последовательность актов игры. И доступность той или иной информации.
Я задумчиво потер гладко выбритый подбородок. Если Смерть говорит правду, тогда получается, что…
— Хочешь сказать, Мастер Игры тоже подчиняется правилам?
— Именно так.
— А изменить их он не может?
— Он не хозяин игры. Он — ее Мастер. И не в его власти менять правила.
— Любопытно, — проговорил я. — А кто же тогда хозяин?
— Этого я не знаю, — ответил Амару Сантьяго, и в первый раз сделал пару глотков своего кофе. — Ответ на этот вопрос при определенной удаче мог бы дать Жрец, обладай он достаточной силой и смелостью. Впрочем, как и на многие другие. Но слот оказался занят слабым и боязливым человеком, который оказался не готовым видеть то, что находится за гранью, прошлое и будущее. Поэтому его функцию кое-как для тебя сейчас выполняю я. Ты тоже все еще слишком слаб, Отшельник. Если мы четверо не станем сильнее, игра закончится еще в первом акте. И тогда будет неважно, проявил ли я милосердие по отношению к Жрецу, или к той женщине на улице. Потому что и ты, и я, и почти все они — обвел он взглядом пространство вокруг себя. — мы умрем.
Он замолчал. Гул в кафе почему-то в этот момент тоже стих, и стало почти совсем тихо.
Да уж. Жизнерадостные он делает прогнозы. Оптимистичные до ужаса.
— Что еще ты знаешь про игру? — спросил я.
— Не много. Например, что каждый новый круг она немного изменяется. Что до сих пор никому не удалось отсрочить ее начало. Подробности, я надеюсь, мне удастся отыскать в текстах, которые приехал расшифровывать.
Я глубоко вздохнул.
— Я тебя понял.
Сантьяго вдруг отставил в сторону свой кофе. И, положив ладони перед собой, вытянулся вперед, ко мне, пристально разглядывая.
— У меня тоже есть к тебе один вопрос. Если ты не против.
Забавно. Совсем недавно он буквально угрожал мне, а теперь вежливо спрашивает?
— Не против, но не обещаю на него непременно ответить.
— Мне знакомо твое лицо. Оно из моих детских снов. И под детством я подразумеваю тот возраст, когда я еще не умел говорить и ходить. Только в моих снах… — он провел пальцем сначала по своему виску, а потом через всю правую щеку к губам. — у тебя здесь был шрам. Где я мог это видеть?..
— Шрам?.. — озадаченно проговорил я. — У меня никогда не было такого шрама на лице. И потом, в то время, когда ты родился, я находился в рифте. Я там провел много лет, и… Ни к какому эксперименту с эмбрионами я точно не имел отношения.
— А твой отец? Или дед?
— Я незаконнорожденный. Понятия не имею, кем был мой отец. Но хотелось бы верить, что не каким-нибудь лабораторным мерзавцем.
Все так же сосредоточенно глядя на меня, Сантьяго вздохнул.
— Нет, это вряд ли. У незрелой психики буквальное восприятие реальности. Пугает, причиняет боль — значит, плохой. Гладит по голове, дает конфеты — значит, хороший. Если бы он участвовал в проекте, образ ассоциировался бы у меня со страшным блеском инструментов, болью и холодом. Но у меня к нему какое-то теплое чувство.