— У тебя, я смотрю, богатый жизненный опыт, — заметил Ян.
— Колоссальный! — отрезал Егор. — Исключительно отрицательный, но богатый.
Я повернулся к Яну.
— А ты? У тебя в принципе нет отношений, или просто ты мастерски их ото всех скрываешь?
Данилевский покачал в стакане коньяк.
— Женщины по своей сути — форма стихийного бедствия. А я пока не обрел мутацию, отвечающую за восстановление нервной системы. Так что полноценных отношений у меня нет.
— Говоря проще, ты пользуешь шлюх? — уточнил Егор.
Данилевский поморщился.
— Ну что ты, Егор! Какие еще шлюхи? Только содержанки.
— По сути то же самое, только называется по-другому, — проворчал я.
Данилевский пожал плечами.
— За все приходится платить. Главный вопрос, за что готов заплатить ты. И сколько.
— Единственное, за что я готов еще заплатить — это за восстановление ее репутации, — устало проговорил я. — Поможешь? Ну ясно же, что там какая-то сова, натянутая на глобус!
— А тебе не все равно? — прищурился Ян.
— Если бы мне было все равно, я бы сейчас не нажирался, — прямо и без вывертов ответил я.
Данилевский кивнул.
— Ладно. Посмотрим, что можно сделать.
— Спасибо.
— И почему вообще все самое важное в жизни обязательно устроено через жопу? — спросил вдруг Егор. — Почему нельзя, чтобы и тебе нравился человек, и ты ему нравился, и всё бы как-то… нормально происходило?
— Потому что это была бы скучная вселенная, — сказал я.
— Нет, — возразил Данилевский. — Потому что человеческий вид плохо приспособлен к счастью. Нам обязательно нужно все испортить, переусложнить, продать, присвоить или хотя бы драматизировать. А если сам человек этого не сделает, за него обязательно постарается кто-то рядом.
Он замолчал, глядя в стакан.
А потом негромко добавил:
— Монгол прав. Мир — говно. Все прогнило. Деловая репутация. Преданность. Государство. Религия. — он на мгновение запнулся и добавил. — Семья… Все втоптано в грязь.
На этом месте стало как-то тихо.
Не потому, что закончились слова. Просто что-то внутри нас троих одновременно качнулось в одну сторону, и разговор сам собой съехал на куда более серьезные темы.
На рифты.
На корпорации.
На тот липкий, тяжелый, бесконечный трындец, который с каждым месяцем все сильней расползался по миру, как плесень по сырой стене.
Егор первым сжал кулак.
— Меня вот что бесит, — проговорил он. — Что все вокруг делают вид, будто так и надо. Будто жизнь, где тебе постоянно надо выбирать между говном и еще большим говном — это норма. Что если где-то у кого-то сожрали людей, развалилась станция, полезла новая мразота из пустоши — все такие: «Да, неприятно, но в рамках текущих рисков». Какие, на хрен, текущие риски? Это уже не риски. Это уже образ жизни у всех.
Я кивнул.
— А еще — что никто будто и не помнит, что может быть по-другому. Должно быть по-другому. Все страдают, когда используют их, но сами беззастенчиво используют всех, кого могут.
Ян, крутя в пальцах пустой стакан, смотрел в стену.
— Это потому, что все заняты только одним: как бы устроиться внутри этой грязи поудобней. Люди не хотят что-то менять. Их занимает только одно: как бы купить себе место повыше. Подальше от вони. Поближе к кормушке.
— Потому что все устали, — сказал я.
— Нет, Монгол. Это другое. Это… какое-то добровольное внутреннее согласие жить на коленях, если под них подложат хорошую подушку.
— И что, по-твоему, с этим делать? — мрачно спросил Егор. — Разъяснительную работу проводить?
Данилевский поднял на меня взгляд.
Глаза у него уже блестели не так, как обычно. Не холодно. Живее. Злее.
— Нет, — сказал он. — Я предлагаю перестать быть полезными идиотами.
Егор несколько секунд смотрел на него, потом с чувством ударил ладонью по столу.
— Вот! Вот, сука, золотые слова!
— До сих пор мы все время пытались маневрировать между корпорациями и государством. Но это оказалось непродуктивным, — продолжил Ян.
Я медленно выдохнул.
— И что ты предлагаешь?
— Начать собирать свое, — ответил он. — Своих людей. Свою информацию. Свои рифты, если получится. Свои ресурсы. Знаешь, чего я очень хочу после того эпизода с Биосадом? Взять их всех за горло. Сделать их своим ресурсом, а не быть ресурсом для них.
— Ты сейчас серьезно? — спросил я.