— Предельно. А почему нет? Одну революцию мы уже осуществили. Так почему бы не пойти еще дальше?
— То есть по самое небалуйся влезть во всю эту грязь?
— Именно так, — спокойно ответил Ян. — Иначе ничего не изменится. Пока решения принимают те, кто думает только о сохранении собственного жира, мы будем или тушить пожары, или гореть в них.
Егор на секунду завис.
— Нихрена себе разговоры пошли!
Я вдруг рассмеялся.
— Ян, ты понимаешь, что мы сейчас звучим как три пьяных идиота, которые собрались ночью под бухло переделывать мир?
— А кто еще его будет переделывать? — пожал плечами Ян. — Трезвые, старые, осторожные и согласованные? Они уже все переделали. Посмотри, как прекрасно получилось.
После этого возразить было трудно.
Дальше мы перешли с коньяка на виски, и в моей памяти все начало расплываться и дробиться.
Я помню, как Егор торжественно объявил, что в любой великой организации обязательно должен быть человек, отвечающий за мордобой, логистику и чувство народной правды. И почему-то решил, что это он.
Помню, как Данилевский нашел где-то маркер и начал писать на салфетке:
ЛЮДИ
ИНФОРМАЦИЯ
РИФТЫ
РЕСУРСЫ
А Егор ниже крупно дописал:
И НЕ БЫТЬ МУДАКАМИ.
Буквы расплывались — то ли из-за выпитого, то ли из-за маркера по рыхлой бумаге.
Я долго смеялся, а Ян с пьяной серьезностью сказал, что это, между прочим, самый сложный пункт программы. Что чем сильней ты становишься, тем трудней не скатиться в эту категорию.
Потом мы спорили о том, кого можно притянуть на свою сторону, а кого проще сразу закопать. Что нельзя больше оставлять интерфейсы, рифты и знания в руках случайных богачей, потому что это все равно что раздать злым детям гранаты.
Потом, кажется, мы за что-то еще пили.
За людей.
За то, что мы не боги.
За то, что боги, возможно, как раз и есть главные мудаки в этой истории.
За новую жизнь.
За старую злость.
А потом выпили за то, что мир пора брать в свои руки.
А потом память кончилась.
Утро началось как заслуженное наказание.
Я открыл глаза и сначала долго не мог понять, кто я, где я и почему мне так плохо. Голова трещала. В висках сидели два злобных кузнеца, свет из окна казался проявлением личной мести безжалостного мироздания.
Я лежал у себя в комнате поперек кровати, прямо в одежде и почему-то в одном ботинке.
Наконец, я сел. И тут же пожалел об этом, потому что мир качнулся, как палуба подбитого корабля.
Ненавижу это состояние. Похмелье — одна из причин, по которой я крайне редко позволяю себе пить больше меры.
На тумбочке рядом с кроватью я обнаружил большой стакан воды, большую таблетку и записку. Почерк был аккуратный, злой и безупречный.
'Брось таблетку в стакан. Выпей все до дна. Приведи Егора в человекообразное состояние, и приходите оба ко мне в кабинет.
Я. Д.'
Даже совершенно больной, я не удержался от усмешки.
Шикарные инициалы. Прочитав такие, дважды подумаешь, пить таблетку или нет.
А между тем в голове начинали просыпаться обрывки воспоминаний о минувшей ночи.
Сломанная стена.
Маркер.
Егор, который орет, что в новой структуре обязательно нужен отдел принудительного просветления.
Данилевский, который, кажется, впервые в жизни смеется не краем рта, а по-настоящему.
И еще что-то.
Что-то важное. Но я никак не мог вспомнить, что именно.
Я бросил таблетку в стакан, понаблюдал, как она танцует в прозрачной жидкости, окрашивая ее в жизнерадостно-апельсиновый цвет и украшая пузырьками.
Я выпил лекарство до дна. Посидел еще минут десять, ощущая, как головная боль и скверное чувство в желудке понемногу начинают успокаиваться.
Наконец, я поднялся и вытащил себя в коридор. И уже почти дошел до лестницы, когда навстречу из-за угла вдруг появился Данилевский.
Свежий. Собранный. В идеально сидящем светлом костюме, с ровным взглядом и чашкой черного кофе в руке.
Я остановился.
Он окинул меня взглядом без тени сочувствия.
— Выглядишь отвратительно, — констатировал Ян.
— Спасибо, — прохрипел я, пытаясь разглядеть в Данилевском хоть какой-то намек на утреннее раскаянье.
Но ничего подобного я в нем не увидел.
— Давайте, выходите из комы и приходите, — сказал он. — Есть отличная идея. В продолжение нашего вчерашнего разговора. И, раз уж вас теперь у меня двое, сразу с обоими и обсудим.
И, тронув инфономик, принял звонок.
— Да, я вас слушаю!.. — кивнув мне, он поднялся по лестнице, обсуждая формулировку какого-то контракта.