Она даже моргнуть не успела. Только рефлекторно дёрнулась, но мужчина с неожиданной, нечеловеческой силой перехватил её запястья раньше, чем Эмма смогла нанести удар.
— Тихо, — сказал он ей. — Иначе что-нибудь себе повредишь. А мне приказано доставить тебя целой.
Она дёрнулась ещё раз, но это было уже бесполезно. Мир поплыл, как детская акварель, растекся, превратился в набор бессмысленных пятен.
А потом наступила темнота.
Очнулась Эмма от резкого холода в вене. И этот холод колючим ознобом принялся растекаться по всему телу.
Кто-то сделал ей инъекцию, и сонное состояние начало отступать, резко и болезненно.
Эмка сдержала стон. Открыла глаза и поняла, что сидит в глубоком мягком кресле.
Она моргнула и огляделась.
Подвал.
Но не какой-нибудь затхлый клоповник с зеленой плесенью по углам, а огромная холодная комната с дубовыми полами, чистыми белыми стенами и огромным стеллажом с настоящими бумажными книгами. Тисненые переплеты загадочно поблескивали от света лампы.
Чуть поодаль от Эммы располагался стол. Огромный, как в музее, квадратный, с какой-то резьбой по краям и львиными лапами.
А по ту сторону стола сидел человек. Свет единственной лампы так падал, что вся его фигура оставалась в тени. Но было видно, что это статный широкоплечий мужчина в классическом костюме. Он сидел, закинув ногу на ногу и сцепив руки в замок.
Она дернулась, попыталась встать, но тело все еще плохо слушалось ее.
— Ну, здравствуйте, Эмма, — проговорил человек в тени приятным, умиротворяющим тоном.
— Здравствуйте, — проговорила она в ответ, и ужаснулась тому, как странно звучит ее речь, будто язык стал деревянным.
— Извините за неудобства, доставленные вам в связи с… — собеседник Эммы сделал неопределенный жест рукой. — Да, честно говоря, и причин-то особенных не было для всех этих мер безопасности. Кроме излишнего рвения подчиненных. Легкое онемение и дискомфорт, которые вы сейчас испытываете, примерно через четверть часа полностью пройдут. А сейчас я бы рекомендовал вам оставаться в покое и не совершать резких движений, которые в силу кибернетической двойственности вашей природы могут привести к серьезным травмам мышц и связок.
Эмма кашлянула.
— Хорошо. Я… Я поняла вас.
— Прекрасно. Итак, я бы хотел еще раз лично у вас уточнить. Егор Хирург, летом прошлого года принятый на работу в ЦИР, действительно является вашим родственником?
У нее все внутри похолодело.
— Нет, — ответила Эмма. — И он к моим делам в ТЦ не имеет вообще никакого отношения.
— Ах вот оно как, — разочарованно протянул человек в тени. — Не родственник, значит. Дорогая Эмма, давайте сразу проясним, чтобы между нами не было никакого недопонимания. У меня нет никакой цели причинить вам вред или выставить счет за какую-то провинность. Однако, если вы попытаетесь ввести меня в заблуждение, я могу на этот счет передумать.
— Этот человек действительно не имеет никакого отношения к моим делам! — поспешила объясниться Эмма. — И я ему не родственница, просто он руководил группой вольников, в которой я жила несколько лет.
— Любовник? — уточнил собеседник.
— Да нет конечно! Типа опекун, или вроде того.
— Понятно. А с Монголом вы… хорошо знакомы?
Эмка напряглась еще сильней, чем раньше.
Так он и про Монгола знает?..
— Ну… встречались несколько раз, — уклончиво ответила она.
Человек в тени насмешливо фыркнул.
— Встречались несколько раз, но бросив своих людей, вы помчались в город, чтобы сообщить Данилевскому о возможной опасности для него? Как интересно! — проговорил ее собеседник.
У Эмки все внутри оборвалось.
Да кто он, черт возьми? И есть ли вообще что-нибудь, чего он не знает?..
Она опустила голову.
— Я… Я была должна ему. Теперь, надеюсь, хоть немного расплатилась.
Человек плавно откинулся на спинку своего кресла.
— Боже мой, я тоже очень на это надеюсь. В противном случае я вам очень соболезную, поскольку чувство долга — это самое безупречное и безжалостное рабство, в какое только может себя загнать человек. А рабы, Эмма, никогда не способны удержать в своих руках даже самую маленькую власть. Потому что с опущенной головой корону не удержишь.
Эмка встрепенулась. Вздернула подбородок.
— Так чего вы от меня хотите? — проговорила она.
— На самом деле я хотел предложить вам продолжить свою деятельность в интересующем меня ключе, — сказал ее собеседник. — Мне нравится ваша лютая ненависть, Эмма. Ваша страсть. Полагаю, в этом есть что-то личное, не так ли? Вы не убийца. Вы — каратель. Воплощенное возмездие. Это интересно. Кроме того, работаете вы аккуратно, моим покровительством не злоупотребляете, все лишнее стараетесь подчищать сами.