И Дастин ведет Диану за собой – в свою квартиру. Усаживает ее на мягкий диван в гостиной и приносит горячий чай с ромашкой, мелиссой и мятой. А еще – коньяк. Сам он не пьет, но наливает – совсем чуть-чуть – Диане.
– Попробуй.
Она мотает головой – пить при Дастине не хочется. А что, если он окончательно в ней разочаруется?
Этот страх раздражает Диану не меньше, чем Кристиан Уилшер.
Диана ненавидит страх.
И ненавидит себя.
Но при этом отчаянно желает счастья. Парадокс.
– Сделай один глоток. Это тебя немного успокоит, – в голосе Дастина твердость.
– Но…
– Я же вижу, что этот придурок довел тебя, Ди, – хмурится он, – ты белая, как мел. И пальцы дрожат. Он напугал тебя? – спрашивает Дастин.
– Я его ненавижу, – вырывается у Дианы. Она смело делает глоток – коньяк обжигает рот, но дарит не только горечь, но и тепло.
– Между вами что-то было, – констатирует Дастин, чуть прищурившись. Диана, вцепившись обеими ладонями в широкую белоснежную кружку с розами, опускает серые глаза. Снова и снова она вспоминает ту ночь на крыше под звездами. Ей стыдно за то, что было так хорошо.
– Понимаешь, я…
Дастин прерывает ее.
– Не надо ничего объяснять. И не надо оправдываться. У любого из нас есть прошлое. Но что бы между вами ни было, Уилшер поступил как свинья. По отношению и к тебе, и к Санни.
Диане не нравится, что Дастин так легко и привычно произносит имя рыжей. Но молчит, делая крохотные глотки. Она никогда не любила травяные чаи, но этот чай приготовил сам Дастин.
– Я знаю, тебе неприятно и обидно, Ди, – продолжает он, глядя в окно, за которым ярко светит солнце, – но надо принять, что в нашей жизни есть, были и будут люди, которые втаптывают нас в грязь. Принять это, понимаешь? – настойчиво спрашивает он и дотрагивается до ее волос. Диану пронзает незримой стрелой из света. Она так устала от всего того, что происходит в ее жизни, но эти простые прикосновения дарят ей неожиданное умиротворение. И ровный голос Дастина – тоже.
– Принять не головой, а сердцем. То, что нас тревожит, разочаровывает и страшит. А потом отпустить. И жить заново, с новой силой.
– Легко сказать, – снова вырывается у Дианы против воли.
– Легко, – соглашается Дастин. – Но если я это делал – несколько раз, то и ты сможешь. Успокойся, забудь обо всем, отпусти, – продолжает он. – И просто живи.
– Он никогда раньше так не поступал, – зачем-то рассказывает Диана. – Что бы я ни говорила и что бы ни делала. Он улыбался и продолжал уверять, что любит. Но в последнее время словно с ума сошел. И я ненавижу его еще больше, чем прежде.
– Откуда такая ненависть? – спрашивает Дастин. – Что он сделал? Обидел, подставил, изменил?
– Заставил меня поверить в то, что я – такая же грязная, как те, кого всегда презирала, – отвечает Диана, еще сильнее сжимая горячую кружку. – Он просто соблазнил меня за день. Мы напились и провели вместе ночь. Ужасно стыдно, – зажмуривает она глаза, забывая, что на ресницах – тушь. – И вместо того чтобы исчезнуть из моей жизни, Уилшер сделал ее невыносимой. Постоянное напоминание того, как я низко пала.
Диана молчит о том, что в какой-то мере внимание Кристиана всегда ей нравилось – она просто не осознавала этого.
– Ошибки совершает каждый, – невозмутимо отвечает Дастин. – Но это не повод ненавидеть себя. Однажды я доверился человеку, которого любил – по крайней мере, думал, что любил. Рассказал самое сокровенное. И…
– И что? – смотрит ему в лицо Диана.
– И она исчезла, – смеется Дастин. – Забрала все мои бабки и исчезла. До сих пор не знаю, где она и что с ней. Забавно, да?
– В этом нет ничего забавного.
– Почему же? Есть. Я любил человека и доверял ему. А она меня развела. Но это не повод для того, чтобы я решил возненавидеть и себя, и всех женщин в мире. Нет, я, конечно, первое время страшно бесился. Даже напился, помню, а потом устроил драку в баре – из-за этого на меня вышла первая скандальная статья, – усмехается Дастин. – Но потом принял. Забыл. И живу дальше. Все, что у меня осталось от нее – кулон. Спасибо еще раз, что отдала мне его назад.
Он достает тот самый кулон в виде черной пули, который Диана с трудом вырвала из мерзких лап Жадной Дастиноманки. И вертит его в пальцах.
– Зачем ты его хранишь? До сих пор любишь ее? – ревниво спрашивает Диана.
– С ума сошла? Конечно, нет, – морщится актер. – Да и не думаю, что это была любовь. Так, юношеская страсть, гормоны, максимализм и моя тупость. Когда она ушла, оставила мне лишь записку. В этом кулоне. С одним словом. «Прости». И с тех пор я ношу этот кулон как символ того, что никому и никогда не должен верить. Он помогает мне не забыть, кто я и откуда. Мой психотерапевт сказал, что это хорошая идея.