Но как бы умиротворенно это не было, этому приходит конец.
Эти танцы как-то сильно сблизили меня с Кириллом, до такой степени, что я позволяю ему целовать меня, мечтать о возможном будущем, и как бы я не убеждала себя, что поступаю неправильно, я не могу отказаться от этого. Это успокаивает меня, лелеет душу, усыпляет страх, и кажется конкретно такого мне не хватало ощутить рядом с Дэниелом, чтобы почувствовать большее. Подобное может и было, но я не верила в это до конца, как с Кириллом, будто бы именно он настоящее. Насколько же ужасно мое сердце, что я цепляюсь за любую возможность быть с тем человеком, который привносит мне душевный покой? Если бы я действительно что-то чувствовала к Дэниелу, я бы стыдилась за попытки поддаться увлечению Кириллом, но нет. И это превращает мою жизнь в любовный треугольник, что просто смехотворно.
Этим вечером, за три дня до Ассамблеи, я иду вдоль границ двух территорий, потому что не хочу возвращаться в дом сыновей зимы. Не сегодня, когда мое настроение граничит с счастьем от проделанной работы над танцем, где меня наконец постигла удача и я ни разу не споткнулась, и с грустью от приближающейся Ассамблеи. Я так подумала, возможно мне не по душе это мероприятие, потому что это последняя ступень к началу войны, и я хочу оттянуть это время, по возможности на более больший промежуток, как будто мне не хватает на что-то времени. Даже сейчас, я не хочу ложится спать, потому что пока спишь, не замечаешь времени, а оно идет быстрее. Дышу так, будто боюсь, что кислород пропадет. Вдыхаю все запахи вокруг, ментоловый вкус холода и медовый привкус лета. Слушаю так, будто оглохну. Прислушиваюсь к ветру в кронах деревьев, к свисту вьюги, к пению разного вида птиц, находящихся как вблизи, так и в отдалении.
Поляна, возникшая передо мной, открыта ясному небу, чистая, без смятой травинки и цветущих растений, расстилается вдоль летней территории, но тут свистит морозный ветер с зимней стороны, из-за чего трава скорее не зеленая, а голубоватая. Я захожу в ее туманное пространство, отступая от зимней стороны, представляя, что на такой же поляне вскоре пройдет война, хоть и совершенно не знаю, как она проходит. А может и на этой, я здесь не ориентируюсь. Я двигаюсь где-то до середины, осматриваюсь. Не помню, чтобы в моем лесу моего мира, была такая поляна. Попробую ее найти, когда вернусь.
Если вернусь.
Закрываю глаза. В голове воспроизводятся ноты. Соль, ре, ля, ре, соль.
‒ Глаза закрываю, и кажется легче. Здесь мир в тишине, и музыка ярче…. ‒ поет в воспоминаниях сестра, пытаясь подобрать слова по нотам.
Зарождается звучание арфы, те же ноты, исполненные жителями лета.
Выступает флейта, в исполнении жителей зимы.
Их голоса, высокие и низкие, все вместе, в одном. Грусть и радость. Тепло и холод.
Казалось бы, зима – это грусть, но ее песни вызывают у меня улыбку, а лето, считавшееся радостью, заставило меня пролить слезы.
Зачем мне искать мелодии в природе, если они у меня в голове?
5
Понимает ли она сама, что делает?
Сын зимы появляется на поляне, провожая взглядом идущую к центру Ксению. Одному ли ему видно, какой легкой она стала за последние дни, какой оживленной. И, пожалуй, он знает причину, и признает ее, но не терпит, а принимает. Ему нравилось наблюдать за ними, как она смотрит на него, как улыбается, он часто хотел добиться от нее подобного, но, чтобы эта улыбка обращалась к нему самому, и даже если получалось, после увиденного эти улыбки вспоминаются по-другому. Чем этот Кирилл добился такого чувства от Ксении, он не знал, но и не собирался это останавливать, хотя Эмма, узнав, что происходит, пришла практически в ярость. Что мог сделать Дэниел против какого-то мальчишки, который поддерживал в Ксении чувство счастья, и от этого сам сын зимы ощущал легкость. Она является центром всех его холодных эмоций, ему выгодно, чтобы его «солнце» испытывало некую обреченность, но тут, какие-то несколько дней, сделали превыше всего такую мелочь, как ее улыбка. Он может себе это позволить, скоро все кончится, скоро будет уже не важно, что чувствуешь, будет одна жизнь.