‒ Я могу это смыть? ‒ не оставляю своих надежд я, закрывая шкаф.
Эмма состроила недовольную гримасу, скрещивая руки на груди.
‒ И не думай. Расслабься, я тоже буду выглядеть ярко, как и многие на Ассамблее.
В итоге ее макияж состоит из всех оттенков фиолетового. Как и прямое платье в пол с корсетом. И при этом ей удается выглядеть изысканно.
Знаете такое чувство, когда от важного человека, ждешь восхищения больше, чем от кого-либо другого? То же самое думала я, пока спускалась на первый этаж.
Сыновья зимы уже ждали нас в гостиной, в традиционно классических костюмах, из светло-серой ткани на черную рубашку, и на удивление без галстуков, или прочих аксессуаров. Они поворачиваются сразу их лицах большинства изгибаются в одобряющих полуулыбках губы, но напомню про то, что я говорила, а это о важности реакции Дэниела на мой внешний вид. Так вот – меня ожидало разочарование. Как говорится, то, что иду на бал, еще не значит, что в сказку попала.
‒ Ты что с ней сделала?
И это все, что он сказал. Причем, я не знаю на что обижаться больше, на этот странный посыл вопроса Эмме, или на насмешливую интонацию. Лично Эмма оценила это как шутку, судя по ее озорному хихиканью. Но как бы я не делала акцент на голосе, я не могла не заметить, каким благословленным взглядом Дэниел осмотрел меня с ног до головы. Это и остудило мою чуть не нахлынувшую обиду.
С помощью черного тумана мы мгновенно перенеслись, как оказалась, на знакомую мне поляну, только теперь она стала более цветной и оживленной. Эмма была права, говоря, что все на Ассамблее будут яркими, тут царит буйство разноцветных тканей на платьях дам, с искусно раскрашенными лицами, и рядом с ними джентльмены смотрятся неброско. Все-таки местный вкус в одежде немного не мое. Хотя не немного, просто не мое. Выглядит все в диковинку, будто собралось некоторое количество народа играть в чудаковатое средневековье. Другого я ожидала от этого сурового мира.
Все тут же замечают нас и расступаются, образуя широкий круг. Я чувствую взгляд каждого и это нервирует, от напряжения в теле сложно дышать. Когда Эмма сжимает мое плечо, в качестве поддержки, и уходит, я опускаю голову, рассматривая свои туфли. Ох, что ж так сразу-то. Дэниел минуту не предпринимает никаких попыток заставить меня сдвинуться с места, но вынуждает посмотреть на него, подняв мое лицо за подбородок, и продолжает держать его, чтобы я не отворачивалась.
‒ Боишься? ‒ то ли заботясь то ли смеясь, спрашивает Дэниел, с серьезным лицом.
‒ Они смотрят…. ‒ внезапно дрожащим голосом шепчу я.
‒ И что?
‒ Это напрягает… я не могу….
‒ Можешь, ‒ строго убеждает Дэниел. Боковым зрением я замечаю его руку, сделавшую крученное движение в воздухе. ‒ Ты уже это делала, ‒ он наклоняется ко мне, нашептывая на ухо. ‒ Мы одни, вокруг лишь ветер, ‒ и правда, я чуть посматриваю в сторону, узнавая простор чистой, затуманенной поляны. ‒ А теперь закрой глаза… и дыши.
Глаза закрываю, и кажется легче. Здесь мир в тишине, и музыка ярче….
Соль, ре, ля, ре, соль.
7
‒ Смотри, кто идет, ‒ вдруг шепчет Дэниел, и я оборачиваюсь, наблюдая как люди расступаются, пропуская к нам Жаклин.
Я отыграла свою партию восхитительно, по словам тех, с кем успела поболтать после танца. Несомненно, не без поддержки Дэниела, все прошло легко и блистательно, в прямом смысле этого слова. Моя кожа зазолотилась ближе к завершению, делая простой танец чем-то волшебным. Все эмоции обострились, хотелось и плакать, и смеяться, а главное, в конце, когда Дэниел, чуть приподняв над землей, держал меня в объятьях, а я понимала, что совершенно не хочу его отпускать, было ощущение будто мы вновь воссоединяемся, будто мое тепло смешивается с его холодом. И он улыбался мне, искренне, с восхищением.
И…. Ох, черт.
По правую руку Жаклин, но чуть позади, следует Ева. Что она здесь делает? Они идут шаг в шаг, отсчитывая удары моего сердца.
‒ Дэниел, ‒ кивает дитя лета. Ее голос, как пишут в книгах, действительно можно сравнить с журчанием ручейка, такой же вибрирующий и бархатный.