‒ Что же ты увидела в этом календаре? ‒ риторически начинает он, глубоким, низким голосом. ‒ Декабрь, да? Ты хотела сбежать от зимы, а она уже настала, не так ли? Ты наконец поняла, что сбежать не удастся и испугалась?
Я кидаюсь на него, и в этот раз лечу за дверь, которая неожиданно оказалась открытой во двор, прокатившись по лестнице и снегу. Пытаясь встать, кости хрустят, и я падаю обратно в снег. Дэниел выходит за мной, оставаясь на лестнице.
‒ Думаю, я забыл еще один факт, ‒ как ни в чем не бывало продолжает он. ‒ Твои родители. Точно, ты думаешь, что они убиваются в поисках тебя….
‒ Дэниел, пожалуйста, прекрати! ‒ все молит Эмма, выбегая из дома, и врезавшись в невидимую стену, начинает усиленно стучать по ней.
‒ Алан, разберись с ней! ‒ рявкает Дэниел.
Я не видела, что именно сделал Алан, так как Дэниел закрывает обозрение, ступив еще на несколько шагов ближе, но Эмма умолкает.
‒ На чем я остановился? Ах, да, родители. Думаю, сейчас ты их не волнуешь. Твоя мама вроде бы как ожидает пополнения, а твои выходки из-за неустойчивой психики им порядком надоели уже давно.
Мое сердце отбивает бешеный ритм, а дышать практически невозможно из-за крика, вставшего комом в горле. Я пытаюсь закрыть уши, в попытке не слушать его.
‒ Они верили, что если ты умрешь, это только облегчит твои страдания….
Мир вокруг окрашивается в красный, цвет крови, покрывший пеленой моих глаз.
‒ Давай, ‒ все подзуживает Дэниел. ‒ А то толку от твоей ненависти, если ты ее никак не используешь.
Все.
Сердце пропускает удар, дыхание останавливается. Гнев кипит в крови, мысли погружаются в темноту. Я горю. Снег тает в процессе нагрева кожи. Я не излучаю тепло, как раньше, я поглощаю его.
Когда я, с невиданными силами, встаю, Дэниел остается на месте как-то безумно улыбаясь, будто добился того, чего хочет. Ну нет, холодильник, победа на этот раз моя. Взмахнув рукой, я согреваю воздух вокруг себя, создавая торнадо, и в ответ Дэниел собирает вихрь льда в руках, заметно занервничав. Удар, сделанный одновременно с ним, разрушает его лед и Дэниела отбрасывает назад. Он что-то говорит братьям, скорее всего, чтобы они не вмешивались, потому что все отступают к дому. С легкостью отбиваю все его ветра, торнадо защищает меня от любых его действий, пока он не ослабевает, и я пользуюсь этой секундой, чтобы нанести удар, сбивший его с ног. Холодный воздух всегда нагревается под воздействием более теплого. Я растоплю его.
Я уничтожу тебя.
Еще один налет, и он падает, но я не чувствую себя в выигрыше. Я подхожу к нему, его тело дрожит, наклоняюсь к его посиневшему лицу.
‒ Боишься? ‒ шепчу я, стараясь скопировать его тон как в тот решивший все вечер. ‒ А я нет.
«Я и секунды не сомневался» ‒ слышу в своей голове.
Дэниел протягивает руку и заправляет выбившуюся прядь мне за ухо. Рука бессильно падает на снег, закрываются и его веки. Еще три стука моего сердца, перед тем как остановиться совсем.
Я умираю.
12
Братья перетащили их наверх, положили рядом, чтобы они питали друг друга. Результат был предельно ясен, Дэниел не просто так твердил Ксении о зависимости, он сам создал ее. Смерть одного, в обычном воссоединении, приносит, проще говоря, разъединение, но Дэниел закрепил результат, сделав его крепче, на уровне того, что смерть приносит смерть и другому.
Дэниел не специально вывел Ксению из себя. В его характере, как и во всех сыновьях зимы, есть специфика давить по самому больному, подавлять морально. Такой уж холод в их головах. И пока шло время, Алан, Блэйк, Говард и Эмма, в нервном напряжении сидят уже в знакомой комнате, не в состоянии поверить увиденному. Ксения в разы сильнее Дэниела. Ни разу «солнце» не было могущественнее холода.
‒ Что с ней такое? ‒ сдавлено спрашивает Эмма, как раз думая об этом. ‒ Черт, объясните же вы нормально, в конце концов! Теперь простым ответом вы не отделаетесь.
Она сидит за столом, положив голову на твердую поверхность, братья же уселись на диван, задумчиво смотря в одну точку.
‒ Ксения родная сестра предыдущему «солнцу», ‒ попытался Алан.
‒ Это не объяснение, даже у нее не было такой силы. Вы хоть понимаете, что она еще ребенок! Сколько ей? Девятнадцать-двадцать? Здесь в ее возрасте, человека даже подростком назвать сложно, не то, что иметь такую мощь.
‒ Ее родители «солнце» во втором поколении, Эмма, ‒ напоминает Говард. ‒ И по линии отца и по матери. Мы говорили тебе это.
‒ Я не понимаю, ‒ возмущается Блэйк, вставая перед братьями. ‒ Эмма права, говоря, что она мелкая. Даже если бы мощь и существовала, вопрос только один, почему мы не заметили этого раньше?