Кто-то незаметно подкрадывается сзади и Дэниел замечает отражение Эммы в полированном шкафу.
‒ Какие новости?
‒ Дэниел, молись, чтобы она все-таки очнулась.
Эмма садится на кровать, и он поворачивается к ней лицом. Она выглядит измотанной, и постоянно теребит свою юбку.
‒ У нее не заживают царапины…. ‒ отстраненно, неуверенно, с нотками страха продолжает Эмма. ‒ Я, конечно, обработала их, но… она не впитывает тепло. Логичнее будет дожить до утра и посмотреть, что с ней будет, когда встанет солнце….
‒ Дэниел, ‒ в комнату заходит Алан, в более приподнятом настроении. ‒ Вы уже вернулись. И как все прошло?
‒ Мы видели Еву, ‒ коротко отвечает Дэниел, не разделяя веселья брата.
‒ И вы не устроили войну, прямо там? ‒ искренне удивляется. Известно, как все сыновья зимы откровенно ненавидят Еву, за все произошедшее.
‒ Блэйк немного взорвался…. Ну, а собственно все прошло без происшествий. Жаклин обещала держать Еву под контролем.
‒ Мы этого и добивались.
‒ Да.
Дэниел смотрит на свое «солнце», совершенно не понимая, что чувствует. Но он не отрицает наличие надежды, что когда Ксения проснется, все вернется к тому, что продолжалось у них большую часть времени. Он ее не потеряет, не сейчас, когда на кону еще и его психическое состояние, которое явно нужно научиться контролировать.
5
Мне снилась музыка.
Это был белый спектр на черном фоне, просто линия и ничего больше. Потом появился звук, три ноты в ре-мажоре, и от каждого нажатия по клавишам фортепиано, спектр будто бы отсчитывал пульс, вибрировал.
Соль, ре, ля, ре, соль.
Я знаю, откуда помню это звучание гаммы.
В нашей с сестрой комнате появилось цифровое пианино. В средних классах Ева очень хотела научиться играть на клавишах и не прошло года, как ее навык возрос от уровня любителя к профессионализму в десятки раз. Она все подманивала меня, но у меня не было такой любви к музыке на инструментах, поэтому мне только и оставалась, что слушать знаменитые сонаты, симфонии то днем, то ночью, в зависимости от того, когда у Евы появлялось настроение поиграть. Но когда сестра пошла в институт, пианино накрыли толстым шерстяным покрывалом, и я больше не слышала звуков нот.
Где-то за два-три месяца до исчезновения, ночью, когда я уже спала, Ева вдруг скинула с инструмента запылившееся покрывало и стала играть, повторяя одну и ту же последовательность гаммы. Она пропадала весь день и вернулась не вполне в трезвом состоянии.
‒ Ева, ‒ окликнула ее я, но та не отреагировала. ‒ Ева, что случилось?
Соль, ре, ля, ре, соль.
Первоначально я не знала какие ноты она исполняет, но встав и смотря на клавиши, смогла определить последовательность, которая ничего мне не напомнила. Ева, казалось, не моргала, уставившись в пианино и не откликалась, сколько бы я ее не звала. Я боялась до нее дотронуться.
‒ Ева, хватит уже. Родителей разбудишь, чего доброго еще и соседей.
Ноль внимания.
Я осмелилась сделать жестокую, но все же попытку остановить сестру – опустила крышку прямо на ее пальцы, но она будто знала, что я так сделаю и отдернула руки. Она расправила плечи и скосила на меня взгляд, от которого я задержала дыхание. В комнате было тихо, но я слышала удары своего сердца, намерившегося вырваться из груди.
‒ Что ты делаешь? ‒ без эмоций спросила сестра.
‒ Ночь, и я хочу спать, ‒ тихо пояснила я, отходя на несколько шагов. ‒ Советую тебе тоже лечь в кровать.
‒ Я не хочу, ‒ и снова открыла крышку.
‒ Нет, ‒ рявкнула я, перед тем как ее пальцы опустились на клавиши. ‒ Ева, хватит.
Она сжала и разжала кулаки несколько раз, делая глубокий вдох.
‒ Знаешь, Ксения, временами я готова отдать все, что угодно, лишь бы ты не присутствовала в моей жизни.
‒ Из-за того, что я запрещаю тебе играть ночью? ‒ возмутилась я.
‒ Потому что ты бесишь! ‒ крикнула она, и я вздрогнула, посмотрев на стену, за которой была спальня родителей.
‒ Ты можешь так не орать, ‒ сердито прошептала я, скрещивая руки на груди.
‒ Ты маленькая, негодная, безрассудная дрянь….
‒ Все сказала? Теперь думаю, тебе надо в кровать, Ева, ‒ я хотела взять ее за плечо, но она отстранилась от меня как от огня, падая с табурета на пол.
‒ Не трогай меня, ‒ угрожающе произнесла сестра, ее глаза казались слишком огромными и напуганными. ‒ Ты не имеешь права меня трогать!