‒ Почему ты хочешь остаться? ‒ тихо спрашивает Дэниел, его дыхание щекочет.
‒ Я хочу быть ближе к тебе….
Ох, закройте мой рот.
Слышу, как довольно хмыкнул Дэниел, легко касаясь моего виска губами. Этот момент теперь попадает в мой список того, что стыдно вспоминать, когда открываешь рот. Дэниел удаляется в сторону комнаты, где обычно собираются все братья, а я обращаю внимание на опустевшую тарелку, и вопросительно указываю на нее рукой, смотря на Говарда и Алана, как бы говоря: «серьезно?».
Тут мне приходит в голову идея.
‒ Хотела спросить, ‒ я наклоняюсь ближе к сыновьям зимы и тихо продолжаю. ‒ А можно я все-таки почитаю дневник?
Они переглядываются, и только Говард хочет мне ответить, из комнаты доносится крик Дэниела.
‒ Я знал, что есть подвох.
Братья пожимают плечами, замечая мое нахмурившееся лицо. Дэниел появляется раньше, чем я успеваю возразить и кидает на стол заветный дневник, тем самым поднимая мои, да и братьев, брови вверх. Сказать никто ничего не успевает, так как в гостиной появляется Эмма. Ее волосы завязаны в хвост, что ей явно не к лицу.
‒ Так ты тут, ‒ облегченно вздыхает Эмма, махнув рукой у лба. ‒ Мог бы и сказать, что она здесь, ‒ обращается она к Дэниелу, присоединяясь к нам у стойки.
‒ Я не знал….
‒ Эмма! ‒ перебиваю я Дэниела, спрыгиваю со стула и ликующе обнимаю прибывшую Эмму. ‒ Как я рада, что ты пришла.
‒ Почему? ‒ медленно произнося, недоумевает она.
‒ Я есть хочу, очень!
‒ Ох, ‒ закатив глаза, Эмма мягко отталкивает меня от себя, и идет на кухню. ‒ И у этого ребенка появится ребенок, уму непостижимо.
Вот зря она напомнила. Улыбка сама по себе сползла с лица, я принимаю замкнутую позу, складывая руки на груди. Я, конечно, не забывала, просто совершенно не хочется затрагивать эту тему в разговорах, даже вскользь. Конечно же все замечают мое изменившееся состояние, особенно Дэниел, который недовольно закатил глаза. Не знала, что он так умеет, смешно получается.
‒ Ксения…. ‒ извиняющимся тоном начинает Эмма.
‒ Нет, ‒ быстро прерываю ее я. ‒ Я хочу есть, ладно? ‒ беру со стола дневник и направляюсь к лестнице. Все смотрят мне вслед, я замечаю это, когда останавливаюсь на середине подъема и оборачиваюсь к ним. ‒ Я буду в комнате, зови, когда будет готов завтрак. Прости, но я не в состоянии тебе помогать.
Было бы некрасиво, если бы я просто сказала, что не хочу.
‒ Конечно, ‒ спокойно отвечает Эмма моей удаляющейся персоне.
13
Вот дневник снова в моих руках, но, как и тогда, так и сейчас, мне почему не особо хочется его читать. Это сбивает с толку. Я уже не понимаю, что знаю, а что необходимо узнать. Я запуталась.
В моей комнате ничего не изменилось. Кровать не тронута, аккуратно заправлена, мелкая пыль кружит в лучах солнца за окном. Я полусижу на подоконнике, спиной к холодному стеклу, прижимая к груди дневник.
Его надо открыть, прочитать, понять. Но я не хочу. Мне всегда было лениво вдаваться в подробности, даже, если это касалось лично меня. Странно, но это так. Ева говорит, что я плыву по течению, не пытаясь сопротивляться или смотреть вперед. В этом очередная наша непохожесть. Она пытается предугадать события, продумывает план действий и в итоге оказывается в плюсе, мне же с детства везло, поэтому со мной не случалось чего-то ошеломительного, что заставляло бы меня действовать продуманно. До этого времени. До того, как я оказалась в мире, где зима воюет с летом, и наоборот.
Интересно, если я буду продвигаться как сестра, будет ли от этого польза? Просто не верю я, что Ева сейчас в удовлетворительном положении.
Поэтому я открыла дневник на последней записи, сделанной матерью Дэниела.
Я прокралась в кладовку к Зарождению. Уж не знаю какие будут последствия, но меня съедало любопытство. Зарождение немного другое, нежели то, что я представляла. Это серебренный шар, окруженный собственным сиянием и вспышками, как на солнце. Завораживающий и могущественный.
Скорее всего я увидела в нем то, чего не должна была знать.
Но ведь Зарождение не показывает чего-либо просто так, в этом есть смысл.
Я увидела смерть.
В одно мгновение внутри Зарождения, сквозь серость, появилось широкое поле, на котором проводится война, как привидения по нему бродили дети лета и зимы, просто ходили, параллельно друг другу, не соприкасаясь. Вспышка, и их нет. Только пять мальчишек, нет – не мальчишек, это уже были мужчины, в которых я еле узнавала своих детей и их друзей. Они стояли кругом, спиной друг к другу, их лица не выражали ни малейшей эмоции. Я увидела в них истинных детей зимы.