Король сидов пугал. Он сидел мирно, взирал благодушно и без злости, но было что-то в холодных светлых глазах, отчего Мюрин жалела, что спутник выпустил её из рук. Взгляд, мёртвый золотой венец в мертвенно-белых волосах, отлитая из серебра рука — та, за которую он получил своё прозвище Аргатлам. По рассказам мудрого Фин Кива было нетрудно узнать короля, друид знал многое, рассказывал истории о сидах и, поговаривали, состоял с ними в родстве.
— Приветствую тебя, Нуаду Серебряная Рука.
Голос спутника заставил Мюрин собраться и отбросить сомнения. Она должна быть твёрдой! Она пришла туда, куда мало кому доводится ступить, значит, судьба ей благоволит, и нельзя не воспользоваться этой удачей.
— И я приветствую тебя, Конн Кеткатах. Что привело тебя сюда в середине ночи?
— Нетрудно ответить. С моря пришли враги.
— Враги пришли на землю людей, что нам до того за печаль? — лениво отозвался сид.
— Дозволь мне сказать, король Нуаду! — не выдержала Мюрин, но постаралась, чтобы голос её прозвучал учтиво, и запоздало поклонилась.
— Ах, у ноши Конна есть голос? И сладкий какой, — взгляд Нуаду обвёл девушку с ног до головы. — И что ты хочешь спеть, прекрасная дева?
— Нетрудно ответить. Теперь время одной песни — песни войны, — решительно промолвила Мюрин, пусть под взглядом короля сидов отчаянно робела. — Желтобородые чужаки воюют подло, они не щадят ни стариков, ни детей, ни беременных женщин. Они принесли с собой своих богов. Слышал ли ты о мудрости Фин Кива, о король Племён богини Дану?
— Воистину, мудрость его велика и слава о ней идёт далеко, — задумчиво склонил голову Нуаду.
— Мудрый Фин Кив убит пришельцами, и все его чары не сумели помочь.
— И почему ты пришла с этим не в Тару, а ко мне, Мюрин, дочь Бойла, сына славного Тиббота Быстрее Стрелы?
— К королю королей помчался другой гонец, который, уж верно, добрался до цели.
— Тогда чего ищешь ты в Сид Фемен?
— Я ищу смерти для чужаков, а особенно их предводителя.
— И чем ты готова заплатить? — Ленивая усмешка сида стала лукавой и выжидающей.
Но Мюрин не успела и рта раскрыть, чтобы пообещать то, что собиралась: всё, что ни пожелал бы владыка мира под холмами.
— Дозволь мне взять твой меч, Нуаду Аргатлам, и я легко прогоню чужаков, — опередил её Конн. — Сегодня ночь Самайна, и кому, как не предводителю Великого гона, собирать кровавую жертву?
Нуаду явно собирался возразить, Мюрин прочитала это в его взгляде, но и ему не дали заговорить.
— Возьми же его, величайший из королей! — Женщина, сидевшая по левую руку от Аргтлама, поднялась на ноги и протянула через стол меч в богатых ножнах. Правитель дёрнулся, схватился рукой за бок, где мгновение назад находилось волшебное оружие. Бросил на черноволосую красавицу гневный взгляд, но смолчал, да и взор вскоре спрятал за улыбкой. — Ты носишь имя Сотня Битв в память о тех, что выиграл, так одержи ещё одну победу при Теркайле. Но тот, кто ведёт чужаков, мой. Помни.
Женщине Конн поклонился с явным почтением и принял оружие, а та отступила на полшага назад — и захлопали крылья сотни воронов, разлетевшихся в стороны. Мюрин заслонилась от летящей прямо в лицо птицы — но не ощутила даже дуновения ветра.
Пока мужчина прилаживал ножны, а после — говорил с какими-то подоспевшими людьми или сидами, она стояла на том же камне, не зная, что предпринять дальше. Запрет ступать на траву прозвучал ясно, и Мюрин не собиралась его нарушать, но что делать ещё? О ней словно забыли все вокруг. Филид снова заговорил, Нуаду смотрел на него, а не на гостей, да и Конн был слишком занят.
Всё же он оказался тем легендарным королём, которого она вспомнила. Почему не назвался и не позволил ей назвать имя? Почему вызвался помочь, не попросив ничего взамен? Отчего он вообще оказался здесь? Кто он теперь? Говорили, всадники, скачущие с Великим гоном, прокляты не сходить с сёдел до самого конца мира. Сиды обманули его?..
— Мы бываем лживы, но бываем и честны, — прозвучал за плечом глубокий, мягкий голос черноволосой женщины. — Конн Кеткатах сам сделал выбор, сам предпочёл седло и коня.
Мюрин обернулась — но никого не увидела. Лишь покачивалась ветвь старого орешника под весом ворона, невозмутимо чистившего перья.
Орешника, которого не было здесь ещё мгновение назад. Горели костры, стояли столы на мягкой траве, но вот — позади густой тёмный лес, а звуки пиршества далёкие и неясные, словно сон.