- Зато наверняка. Люблю, чтобы наверняка.
- Как это пресно.
- Тем не менее. Люблю, - подтвердил я.
Что напрочь не соответствовало истине. Уж чего-чего, а вот этого любви к "наверняка" - за мной никогда не водилось. Вернее было бы сказать, что наоборот.
- Наверняка - удел посредственностей, - сказала Ира.
- Или гениев, - сказал я. - У нас, знаете, недостает времени размениваться на ошибки.
- Вы себя считаете гением? - вновь слегка прыснув, спросила Ира.
- Ни в коем случае, - заверил я. - Мнение друзей, знакомых и прочих окружающих.
Тут я тоже согрешил против истины. Если я и не считал себя гением, то уж кем-то сродни ему - это точно.
Так мы стояли, мололи языками - и вдруг оказались уже перед буфетчицей.
Этот наш разговор происходил в то время, когда я стал позволять себе к стакану кофейной бурды пирожок-другой. Поэтому, очутившись перед буфетчицей, я решил завершить клееж фигурой высшего пилотажа.
- Что мадемуазель собирается вкушать? - с небрежностью человека, чьи карманы трещат от банкнот, спросил я. При этом почти не сомневаясь, что она откажется.
Но она согласилась! Похоже, если бы я не предложил заплатить за нее, она была бы обескуражена и оскорблена.
Ира взяла полный обед: салат, лангет и даже пирожное к чаю, - так что я опустошил свой кошелек на неделю вперед.
Мой спутник, с которым мы собирались обсудить за кофе кое-какие проблемы (вернее, это собирался я, а он не имел и понятия), молча, не произнеся ни слова, присутствовал рядом с нами - и пока мы стояли у стойки, и пока сидели за столом, и шли затем к лифтам, чтобы выйти наружу уже каждый на своем этаже. Он разомкнул рот, только когда мы остались с ним вдвоем.
- Имеешь представление, кого клеил?
Это был тот самый оператор, с которым я выезжал на свою первую съемку. Подобно мне его звали простым и обыденным именем: Николай. Мы с ним не то чтобы подружились, а сошлись. Я полюбил работать с ним, старался всякий раз заполучить к себе в бригаду, и он натаскивал меня в операторском деле. Я с ним об этом и намеревался потолковать: об операторских фишках, о постановке кадра, о движении камеры (когда я стану снимать клипы, как мне пригодятся его уроки!).
- А что, кого я клеил? - удивился я заданному Николаем вопросу.
- А то ты не знал?
Он назвал фамилию, от которой по мне прошел электрический ток. Отец ее занимал на соседнем канале пост - не Эверест, но крыша мира Памир - это точно. Я невольно присвистнул:
- Этого только не хватало!
На лице Николая играло его обычное снисходительное выражение обладания тайным знанием.
- Дорого тебе обойдется поволочиться. Пошурует у тебя по карманам - все высвистит. Гляди! Ты, правда, человек денежный...
- Я?! - Это у меня вырвалось уже не с удивлением, а чистой воды изумлением. Интересную я имел репутацию.
- А разве нет? - проговорил Николай. - Неужели Конёв тебе не откалывает?
Меня словно подсекло, я остановился. Как бы некое понимание шевельнулось внутри меня. Как бы я что-то знал втайне от самого себя о Конёве, догадывался - и не мог догадаться до конца.
- За что он мне откалывает? - спросил я.
- За джинсy, за что-что, - сказал Николай. - Не валяй дурака-то. Будто не знаешь, что это такое.
Действительно. Я знал. Он договаривал - я уже знал. Вернее, я понял. Тот сюжет с пчеловодом - он, например, был откровенной джинсой. Иначе говоря, оплаченным. И вот еще тот сюжет, мгновенно высчитал я. И вот тот, и тот... Да почти все, которые я снимал по его наводке!
- Почему он мне должен откалывать? - произнес я, отчетливо видя ответ, который должен сейчас воспоследовать.
Он и прозвучал:
- Так ты что же, за просто так, что ли, на него горбишься?
О, каким стыдом обуяло меня! О, как была уязвлена моя гордость. Мало того, что я снимал для Конёва джинсy - и все это вокруг видели, - так я еще и был лох лохом!
- За просто так, - сказал я, трогаясь с места.
- Вот так, да? - протянул Николай, ступая за мной. Я чувствовал, он мне поверил. - Ну, ты зеленый совсем. Не учила вас, что ли, армия жизни?
- Армия учит родину любить, - сказал я.
Конёв сидел на своем месте за столом и долбил на машинке. По-другому о способе его работы на этом отмершем ныне орудии журналистского труда было и не сказать. Он нависал над машинкой всей глыбой своего тела и, выставив вниз два пальца, колотил ими по клавиатуре с такой силой, словно каждым ударом забивал гвоздь.
- Бронь! - позвал я, становясь над ним с другой стороны стола. Он так просил называть себя: "Бронь". Ну, если еще "Броня". "Слава" его не устраивало.
Погоди, погоди, потряс он руками, вскинув их в воздух.
Сложным зигзагом я молча прошелся по комнате и остановился у окна. День стоял пасмурный, мглистый, парк за дорогой внизу тонул в сизой холодной хмари, - зима уже перетаптывалась у порога и ждала момента ворваться. За что Пушкин любил осень? "Люблю я пышное природы увяданье..." Вид парка, утонувшего в холодной предзимней мгле, напомнил мне о предстоящем ночном сидении в будке киоска, климат которого становился день ото дня все суровей. Черт побери, для этого я искал себе свободы, чтобы наваривать жалкие дензнаки, морозя зад в этой коробке из фанеры и пластика!..
Конёв вбил последний гвоздь, выдернул, прострекотав зубчаткой, лист с напечатанным текстом из валиков, положил на стол и прихлопнул по нему ладонью:
- Ну? Все! Готов к труду и обороне. Какие вопросы, граф?
Язык у меня окосноязычел - будто русский был для меня иностранным.
Конёв слушал, слушал мое косноязычие, его сложенные подковкой губы загибались в улыбке все выше, выше, и наконец, с этой улыбкой, он закивал головой - подобно китайскому болванчику:
- А я-то все думал, как долго придется ждать. Когда, думал, когда? Обижаешься, что я не сам эту тему поднял? Не обижайся, нечего обижаться. У Булгакова, как там у него сказано: не просите у сильных мира сего, сами придут и дадут? Это он не прав. Кто не просит, тому незачем и давать. Не просит - значит, ему не нужно.
- Нет, ну я же, как осел! - вырвалось у меня. - Как лох последний перед всеми!
Надо сказать - я и сейчас отчетливо это помню, - меньше всего, произнося те слова, я имел в виду собственно деньги. Что я имел в виду - так это стыд, который мне пришлось испытать, слушая Николая.
Конёв между тем все улыбался и все качал, качал головой - будто и в самом деле китайский болванчик.
- Как лох! - вставлял он вслед мне в мою речь. - Как лох! Конечно!
Потом он изогнулся на стуле, полез рукой в брючный карман и вытащил оттуда бумажник. Раскрыл его, послюнявил пальцы и, запустив их внутрь, вынырнул наружу с бледно-зеленой незнакомой банкнотой.
- Держи, - протянул он мне через стол банкноту. - За прошлое, будем считать, в расчете. За будущее - в будущем.
Я ступил к столу и взял деньги. Унижение, которое я испытал в тот момент, будет, наверно, помниться мне до смертного одра. Получать деньги в окошечке кассы и вот так, из брючного кармана - о, это совершенно разные вещи! Если б еще из кармана пиджака, а не из брючного. Из его теснины, изогнувшись, выпятив бугром открывшуюся дорожку "молнии"...
Однако же я взял банкноту и, взяв, посмотрел ее достоинство. Это были сто американских долларов. Огромные деньги в ту пору. Живя так, как жил, я мог свободно прожить на них четыре месяца - всю зиму до самой весны. А уж три - без разговору.
- Паши! - сказал Конёв, пряча бумажник в карман и возвращая телу на стуле вертикальное положение. - Будешь пахать, без бабла не останешься. Только с головой пахать надо! Я за тебя сюжетов не нарою. Мои сюжеты - это мои. Сам оглядывайся! Оттачивай глаз! Дядя клиентов за тебя не окучит.
Слушая его, я поймал себя на том, что мысленно уже трачу полученные деньги. Пиджачок вместо своего дореволюционного, черные джинсы, китайская пуховая куртка на зиму - в общем, чтобы не было стыдно предстать перед такой девушкой, как Ира. Да и перед другими тоже. Что говорить, после той нашей неуспешной попытки со Стасом взять крепость московских красавиц кавалерийским наскоком мы с ним крепко завяли. А между тем мы ведь не давали обета монашества.