На ходу срывая последнюю одежду, избавляясь от нее (она рвалась даже не по швам, а просто так, наперекосяк), я шел, изредка оглядываясь на следы. Следы позора, нашего позора: да какого ж черта мы решили жить так.
Стоя почти нагим на холме, я созерцал взошедшее. Почему-то не слепило. Спустясь в долину, я отметил про себя: пейзаж неправилен — и этот иллюзорный оазис, и сии подруги, пытающиеся понять суть изображения, но так и не сумевшие постичь пространства; о, занятие было бесполезным.
Я думал о статуе. Звезда шарахнулась за купола города автохтонов, звезда, та самая звезда, тот самый раскаленный комок плазмы, мечты о котором грели меня долгой дурацкой зимой. Снова вынырнул Фобос. Девицы вопили, думая, видимо, что поют, а я прикидывал, какую могу извлечь из всего этого выгоду.
На мне остались только убогие ветхие трусы, чудом державшиеся. Скинув их, заорал в небо. Вой сук был мне ответом.
Тупо шел. Самки — пустые.
Перед тем, как потерять сознание, я вставил оптические оси глаз в зенит. Все.
Сколько же я был там? Часов? Километров? Снов? Мгновений?
Вечность?
Иллюзия. Я — такая же статуя, как и Аркадий. Быть может, он видит похожие сны. Или те же.
Мы? Мы, возомнившие себя покорителями, пахарями Вселенной, кто мы? Горсточка несчастных людишек, возомнивших себя кладезем информации, культуры, — кучка дикарей, спасшихся на какой-то коряге во время наводнения, и считающих себя последним оплотом интеллекта. В том, что Солнце убивает, я вижу теперь глубокий смысл, решение высшего разума, или Бога, если вам так больше нравится. Я умираю в этом призрачном мире; что изменилось бы, если б я умирал в мире, кажущемся не только мне, но и всем прочим, более реальным, чем этот? Марс. Земля. Я наг. Я стою на бархане, Солнце, как видится мне, больше не сокрушает, а нежит. Что дальше?
До чего же здесь удивительно красивый рассвет. Когда смотришь без очков.
Они тебя любят, баюкали голоса. Визгливые интонации исчезли. Как же Аркадий, думал я при всем своем эгоизме. Спасите его. Нет — пели. Нет — жужжали, как мухи. Жужжание не было противным. Странно. Оно усыпляло. Галлюцинации, видимо: фонтан, и девы в белых одеждах наполняют узкогорлые кувшины и уходят, держа их на плечах, — а кто и в руках. Аркадий, не давала мне покоя мысль. Он не совсем умер, не так, чтобы — вот что в конце концов я понял. Моя задача заключалась в осуществлении связи с ним. Статуя, покинутая мной, заносила нож совести все выше над жалким мяском бренного тела. Окликнуть, спросить девиц мне не позволяла ложная гордость. Я знал, что подобное самосозерцание не может продолжаться бесконечно, и рано или поздно мне придется вступить с этими марсианками в контакт.
Песок. Господи, как же мне хреново на этом дурацком Марсе под его карликовыми лунами, видимыми зачастую и днем.
Измельченная ветрами и временем мелкая осадочная горная порода шлифовала тело, кожа приобретала чувствительность, неведомую ползающим по поверхности планеты землянам. Когда-то я всерьез задумывался над тем, чтоб снять лишний эпителий с тела, точнее, с подушечек пальцев рук и ног при помощи очень мелкой шкурки — таковая у меня наличествовала, это было немецкое изделие великолепного качества. Теперь же хотелось закутаться, местный суховей был вовсе не так уж и благоприветлив, — любитель фантастики середины двадцатого века был бы разочарован.
Я сидел на невзрачном холмике, назвать эту кучку песка барханом было, пожалуй, преувеличением. Рядом возвышалось его миниатюрное подобие, тоже не бархан и не дюна, а некое не очень большое возвышение. Фобос начал очередной стремительный полет. На горке, располагавшейся рядом со мной, лежали какие-то малопонятные шмотки.
— Вам следует одеться, — негромко сказала одна из девушек, интересующихся водой.
— Зачем? — лениво спросил я. — Властителю Марса да будет угодно принять меня в натуральном облике. Мне нечего стыдиться. Вряд ли вид моего тела шокирует его. Вы же, прекрасная автохтонка, носите одеяния не оттого, что стесняетесь наготы, а делаете это просто ради удобства, в частности, защищая тело от горячего сухого ветра?
Дева была вынуждена согласиться со мной.
Здесь, уважаемый читатель, мне придется сделать лирическое отступление. Это чисто лингвистический вопрос; думаю, вам вряд ли будет интересно вникать в тонкости марсианских языков. Необходимо понять лишь одну-единственную вещь: Землей, Эартхом, Лэндомом, Террамом марсиане называют свою родную планету. Это для землян Марс — Марс. Для марсиан — Земля.