Французское окно во всю стену. За ним — бесконечность.
Море лежало у ее ног, переливаясь оттенками — от нефритового у берега до глубокого сапфирового на горизонте. Волны лениво лизали песок, оставляя пенную кружевную кайму. Где-то вдали кричали чайки, а ветер доносил обрывки детского смеха с пляжа.
— Боже, Аля, ты плачешь? — Ольга осторожно коснулась ее плеча.
Алина провела пальцем по щеке — действительно, мокро. Но это были не слезы горя. Солнце, настоящее южное солнце, растопило что-то внутри, высвободив то, что годами копилось за ледяной стеной. Она сделала шаг к балкону, распахнула стеклянную дверь — и в лицо ударил ветер, теплый, как дыхание.
— Это же он, — прошептала Алина, цепляясь за перила. — Он обещал привезти меня сюда.
Ольга молча обняла ее за плечи. Где-то внизу зазвенел велосипедный звонок, засмеялись подростки, ныряющие с пирса. И солнце, огромное, щедрое, крымское солнце, продолжало делать свое дело — согревать окаменевшую душу.
Ольга с размаху плюхнулась на кровать, как избалованный кот, нашедший самое солнечное место в доме. Пружины жалобно заскрипели под ней, а она лишь закинула руки за голову, растянувшись во весь рост.
— Ну и ну! — засмеялась она, щурясь от солнца, струившегося сквозь французские окна. — Вот это я понимаю — вид! Тут даже ты, Аля, со своим вечным трауром не сможешь хмуриться.
Ее голос звенел, как бокал с шампанским, но Алина не ответила. За окном разворачивалась живая картина. Море — не синее, как на открытках, а тысячецветное: у берега прозрачно-бирюзовое, дальше — изумрудное, а у горизонта — густое, как чернила. Волны не спешили, лениво перекатываясь одна за другой, точно старые знакомые, перешептывающиеся у нее за спиной. Каждая, набегая на песок, оставляла после себя пенную кружевную кайму, которая тут же растворялась, уступая место новой.
Алина сжала ладонью перилла балкона. Где-то там, за этой синевой, за линией, где небо целовало воду, остался Минск с его серыми днями. Осталась пустая квартира, где в шкафу все еще висел его пилотский жакет. Остались бессонные ночи, когда она обнимала подушку, вдыхая едва уловимый запах его одеколона, застрявший в ткани.
"Чемодан воспоминаний" — так мысленно назвала она свою ношу. Он был тяжелее любого багажа, который она везла с собой. В нем — его смех, их последняя ссора, незаконченные планы и это проклятое "еще один рейс, потом обязательно поедем".
— Аля, ты вообще меня слышишь? — Ольга швырнула в нее декоративную подушку.
Алина вздрогнула. На перилах, где только что была ее ладонь, остался влажный отпечаток. Она быстро вытерла его рукавом.
— Слышу, — ответила она, не оборачиваясь.
Но правда была в том, что сейчас она слышала только море. Его мерный шепот, похожий на обещание. Его соленое дыхание, просачивающееся в ноздри. Оно говорило без слов, но Алина вдруг поняла — здесь, под этим солнцем, возможно, получится хоть на время оставить чемодан с прошлым закрытым.
Хотя бы на эти четырнадцать дней.
Ольга, развалившись на кровати, лениво щурилась в потолок, где медленно кружился вентилятор.
— Иди сама, — проворчала она, закидывая руку на лоб драматическим жестом. — Мне еще восстанавливаться после этого перелета.
Ее голос звучал преувеличенно слабым, хотя пять минут назад, она с аппетитом уплетала завтрак с подноса.
Алина молча кивнула, не споря. Она надела легкий сарафан, набросила соломенную шляпу с широкими полями и взяла маленькую пляжную сумку, куда на всякий случай положила инструменты.
— Не сгори, — бросила Ольга ей вслед, уже утыкаясь лицом в подушку.
Дверь номера тихо щелкнула.
Широкополая шляпа отбрасывала на лицо Алины кружевную тень, защищая от уже знойного крымского солнца. Она медленно шла вдоль кромки прибоя, где песок был плотным и влажным, оставляя за собой четкие следы, которые тут же размывались набегающими волнами.
Песок под босыми ногами был еще прохладным, храня ночную свежесть. Мелкие камушки и ракушки слегка покалывали подошвы, заставляя идти осторожнее. Алина несла в руках небольшую сумочку с инструментами — привычка брать их с собой даже на отдых, "на всякий случай".