Смеркалось. Стало легче дышать. Когда совсем стемнело, вдоль ряда девушек прошли парни и подожгли светильники. Над вечерней рекой вспыхнуло триста огоньков, потому что с плошками выстроились триста человек.
Огни покачивались, высвечивали девичьи лица, радостные и возбужденные. В плошках тихо шипело масло. Парни, все в белом, взяли кувшины и доливали масло, чтоб не погас огонь встречи.
Я вышел из машины и вместе с Бхаскараном Наиром втиснулся в толпу. У моего друга обнаружилось множество знакомых, прибывших сюда из Кочина. Каждому из них он меня представлял и говорил… После приема в Мадрасе я был подготовлен к такой аттестации, но все-таки всякий раз вздрагивал.
— Это известный и выдающийся советский писатель… — говорил про меня Бхаскаран Наир, и я пожимал кому-то руку. Потом он стал представлять меня всем подряд.
— Это известный и выдающийся…
Нас пропустили на мост, где девушки держали в руках трепещущие огоньки.
— Это известный и выдающийся…
Сквозь все кордоны умудрились протиснуться вездесущие мальчишки.
— Это известный и выдающийся… — И я пожимал мальчишкам руки.
Потом мы перешли мост и увидали слона. На нем была золотого цвета попона, на хоботе — нашлепка золотого цвета, а сам слон был раскрашен яркой краской.
Рассказывают, что, когда праздник кончается, слоны яростно смывают с себя краску: они очень чистоплотны. Мои вкусы и вкусы слонов совпадают — без раскраски и украшений они мне нравятся больше.
На самом верху наряженной громады сидел человек. Я ждал, представят меня слону или нет.
— Эй! — крикнул обоим — слону и тому, кто сидел наверху, — Бхаскаран Наир. — Смотрите! Это гость из России — известный и выдающийся…
Хозяин слона перегнулся и протянул мне руку. Я встал на цыпочки и протянул руку в ответ. Дотянуться друг до друга нам не удалось. Но слон приветливо помахал хоботом, и я осторожно дотронулся до него.
Мы ждали около двух часов. Весело шумела толпа, в окна нашей машины заглядывали озорные мальчишечьи глаза. Мы были здесь дополнением к зрелищу. Все так же горели огни в светильниках, парни доливали масло из больших медных кувшинов, а процессия все не показывалась.
Наконец кто-то из главных распорядился пропустить нашу машину. Мы миновали светящийся мост, миновали моего знакомого слона, миновали железнодорожный переезд и минут через пятнадцать встретили процессию. Она задержалась вот почему. В грузовике, который вез огромную статую из белого мрамора, гиглох двигатель. Капот был открыт, и водители всех машин собрались сюда и давали советы водителю грузовика. Видимо, мраморный бог не избавляет от автомобильных неурядиц. Добрая сотня паломников, вполне современных, на машинах, украшенных желтыми флажками, терпеливо ждала, когда починят грузовик.
В девятом часу вечера мы добрались до Черутхурути, свернули с шоссе направо и остановились у запертых ворот «Керала Каламандалам». Шофер включил большой свет, в его лучах заплясали москиты и ночные бабочки, шофер отчаянно сигналил — никто не появлялся.
Каламандалам — это центр театра катхакали, представления, в котором слились воедино танец, пантомима, драма и которое сопровождается инструментальной музыкой. Катхакали танцуют в гриме и в эффектных красочных костюмах.
Ритуальные представления в храмах были распространены в Керале еще в древности. Во II столетии нашей эры исполнялась легенда о том, как богиня Дурга убивала демона Дарику. Такой сюжет и сегодня живет в пьесах для катхакали. История этого вида искусства восходит к фольклору. Грим берет начало от масок богов и демонов древнего народного театра, а знаменитое мудра — положения пальцев рук — в значительной степени основано на канонах «Натьяшастры». Легендарный мудрец Бхарат Муни в III–IV веках нашей эры писал в этом трактате:
«Драма есть подражание деяниям и поступкам людей, насыщенное разнообразными настроениями и живописующее различные положения. Она должна рассказывать о человеческих деяниях, добрых и дурных, и тем ободрять людей, служить им развлечением и утехой, а также и наставлением».