Готов был и к превентивному нападению из-за угла и на себя лично. Поэтому когда из-за угла — не услышал — почувствовал тихий шорох бега — весь приготовился. И когда только возник намек прикосновения — контакта — с разворота ударил.
Обернувшись вслед за кулаком, увидел, как падает навзничь Беннас.
Ваня обдало жаром. Он бросился к нему.
— Что случилось. Почему не крикнул меня по имени. Почему не позвал?
Беннас успел лишь виновато улыбнутся, и отключился. По телу пошли судороги. Изо рта пошла пена. Ваня подхватил его на руки и побежал в санитарный блок.
Беднягу Беннаса быстро приняли из Ваниных рук на стол. Велели выйти, но не далеко. Предстояло объясняться с оперативным работником.
Ваня порывался войти в операционную, но дюжий санитар его отстранял. Ваня принялся приставать ко всем входящим и выходящим, но даже врач, приятель и собутыльник, отмахивался и спешил мимо. Он прождал около двух часов.
И вот, когда Ваня был в медицинской зоне, и началась Большая Разборка.
Случилась драка на выходе из рабочей зоны. На отряд европейцев, шедших в колоне, набросилась толпа, спереди и сзади. Благо, Лагерные постройки позволяли именно такое нападение. Случился даже десант сверху, со второго этажа, на головы идущих.
Исход бойни был бы плачевным, если бы два "тихушника", японец и африканер, не организовали растерявшихся, хоть и загодя вооруженных зеков. Они пинками согнали их в плотный кулак, и повели на прорыв из рабочей зоны, к бараку отряда. Где всё было готово к "правильной" обороне.
При прорыве, преследовавшие их "душманы", неизбежно столкнулись с безоружной, таковы правила, администрацией лагеря. И принялись отвязываться на "гражданинах начальниках".
Более половина "белого" отряда прорвалось — не рассеялось, и не свалилось прибитым. Загодя отработанным манером "Войны Беспредела" забаррикадировались. Их пытались поджечь, высадили стекла в окнах — но загороженные кроватями проемы не способствовали нападавшим. Но откуда-то появились подобия таранов и войско Палестинского Халифата пошло на штурм в чаде и дыме.
В это время Ване сообщили, что Беннас умер.
Ваня оглянулся: в дверь вносили, вводили первых пострадавших, унесших ноги от основного очага бунта. По санчасти забегали военные, готовясь к Акту Миротворчества. Зоновский Омон готовил, подгонял свою сбрую.
Ваня с санитарами присоединился к ним. Его пытался изолировать один из начальников. Но на выручку пришел его друг — врач. Услышав мнение о нем и других врачей, начальник, взглянув в Ванины глаза, увидел там что-то такое, что сказал:
— Пусть идет. Каску ему только дайте. И бронник.
Ваня стал отнекивался. Но ему раздраженно пояснили:
— Не о твоей башке забочусь. Чтоб не выделялся. Наши же тебе и дадут просраться.
Когда он с отрядом вошел в Зону, то понял — все уже кончилось или кончается. Но в бой, в самый решающий его момент, когда казалось — вот, вот и рухнут преграды барака — вступили китайцы.
Вооруженные палками они муравьями посыпались мусульманам на спины. Это в тот момент, когда они большей частью уже застряли в узких проемах при штурме европейского барака.
Омон резким дружным рывком окружил основной очаг. Заорали в мегафон команды. Китайцы дружно побросали палки, а "душманы", в большинстве своём, уже ползали побитые… Омоновцы тут же принялись "винтить" руки зекам и партиями отпралять их вдругой конец лагеря.
Вокруг, хромая и постанывая, пытались расползтись ни как не агрессивные кучки покалеченных людей. Омоновцы облегченно вздохнули и чуть расслабились. Ваня, сняв каску и вручив её ближайшему омоновцу, вырвался из строя и побежал к бараку.
Но не одной жертвы не попалось на его пути, никого, на ком отвести душу. Он завернул в какую-то разгромленную нишу, сел на пол, и заплакал.
Он не плакал когда его бил отец, он заплакал лишь, когда обнялся с бабушкой Марусей, но тогда он плакал непроизвольно. А сейчас он хотел плакать, и он плакал навзрыд. Он рвал на себе одежду и царапал до крови лицо и грудь, но жечь жара не проходила. Это огонь полыхнул в мозгу и обжег всё тело сразу, как только он увидел, кого ударил.
Он чувствовал, осязаемо чувствовал тот краткий, микронный миг, который надо было остановить, попридержать. Пусть и не смочь остановить удар, но притормозить — снять, те лишние килограммы силы, оказавшиеся убийственными. Смертельными для, впервые может быть, именно в лагере, ставшего жизнерадостным Беннаса.
Именно в лагере, у Беннаса оказался первый настоящий друг, который доверил ему дело по силам, и который заставил его поверить в нужность его малого участия. И, главное, поверить в Не бесполезность жизни, в её Не безнадежность.