— Он им был, но сейчас вылечился. Ты не знаешь Фридрих, он был в России. Наверно какой-то русский шаман, вернул обратно его душу. Вот только как? Мне очень любопытно.
— В бубен постучал. Или позвенел бутылками водки, вот она и примчалась. Что б он бутылки, не дай Бог, не разбил. Душа-то, у "Немецкого Вани", уж верно — русская. — Не успокаивался "Джордж", в то время как Фридрих продолжал ковыряться в тарелке, опустив голову. — Я вижу в современной Германии большие проблемы с русскими?
— Наоборот. Это может показаться тебе, американцу, удивительным, но с ними рабочие, даже креативные отношения. А Ване мы столько уделили внимания, именно потому, что он уникален.
— Вот, вот! Александер, походатайствуй у властей. Пусть поместят Ваню в клинику. Желательно закрытую. И изучай его там лет десять. — Выплеснул сарказмом своё скверное настроение Фридрих.
Некоторое время застольное собрание, молча, попивало пиво и угощалось креветочным салатом.
— Все-таки, господа, поясните пришельцу картину. Но, учтите: газеты я читаю и газетчиков я знаю. Из газет я привык брать лишь намеки на факты, то есть данные о месте события. Цифры, мотивации, результаты и персоналии — всё требует уточнения. А анализ газетчиков, порой — мне кажется, что всех — проспонсирован биржевыми "быками" лет на сто вперед. — Нарушил покой американец.
— Мой дорогой друг, жизнь научила меня говорить по-английски, но говоря о своей стране и народе на иностранном языке, ты бессознательно теряешь в красках и глубине изображения, и не только по причине скудного знания языка. Само формулирование мысли на языке чужом о своем родном и наболевшем упрощает мысль. Непроизвольно, подстраивает под матрицу менталитета, которую несет в себе всякий язык. Поэтому я буду говорить на немецком. А ты, что поймаешь, то твоё. О кей? — задымив сигарой, длинно предложил Александер Йенс.
— О кей. Слушаю — согласился Американец.
— Дорогой мой друг, спрашивая нас, может быть, ты обратился не к тем специалистам? Иди к банкирам, промышленникам и культуртрегерам — пусть они тебе пудрят мозги. Мы с Фридрихом специалисты другого профиля, и более приближены к немецкому народу, чем многим политикам и высококультурным недоумкам хочется думать. Мы, как и вы живем в демократических странах, а в них все прогнозы делаются на основании мнений наших завшивейших элит!
Элиты живут в мире, который им хочется видеть. Они могут себе это позволить. И может, поэтому ныне, всеми прогнозами, основанными на их мнениях прогоревшие массы подтирают себе жопу. Туда же они ранее отправили свои деньги.
У нас все слушают болтовню истеблишмента, а решает народ. Решают простые Йоханы и Джоны. Это в Азии — как вообразит себе элита, так и будет. По крайней мере, до ближайшей революционной резни. А у нас в Европе понт долго не канает.
И у вас, в Америке, лет через десять, всю семейку Бушов с их шоблой, будут судить на вашем аналоге Нюрнбергского процесса. — Йенс, в пылу "анализа", стал смешивать околонаучные термины с более привычной блатной феней. — А манипулирование сознанием, разная пудра для мозгов, катит до поры до времени… Например, да ты не в курсе! — Я прикупил тут пару, тройку домишек многоэтажных.
Йенс скромничал: ему принадлежал целый жилой квартал в Восточном Берлине, с магазинами, парикмахерскими и кинотеатром, — и сдаю их внаём.
— Мои управляющие приносят списки жильцов регулярно, пробиваю их на счет причастности, — то да сё… Поначалу они русских от других выходцев из соц. лагеря не различали. Как водится, начались всякие эксцессы, около криминальные. Прибегает ко мне один управляющий. Весь в мыле, в саже и с синяком под глазом. Вопит: бунт, погромы, поджоги! А я ему строго указал — прежде чем вызывать полицию, обращаться ко мне или моему заму — Генброльцу.
Иду с ребятами посмотреть на погром и пожар. И правда: с восьмого этажа дым. Поднимаемся: нас встречают какие-то усатые азиаты. Прилично одетые граждане — в деловых костюмах, но с халатами по верху, вместо плащей. Я позже узнал, что это для них праздничная одежда. С подносом в руках — на нем серебряный кованый сосуд с вином и блюдо с жареным мясом на металлических стержнях.
Угощают, кланяются. Какой погром, какой пожар?! Тянут внутрь. Хотят усадить за стол. А в углу, у стены стоит скромный европеец в очках и с бородой. Он, видя моё замешательство, подходит к нам и объясняет: "у Азербайджанских евреев праздник, заходить не стоит, а то до утра не отпустят, но пригубите вина, откусите кусочек мяса, если есть не хочется, и они успокоятся".