Питер, подглядывая за другом через скрытую камеру, не мог понять, что он видит и, главное, что слышит. Его охватывали чувства, то стыда, то грусти, то жалости. А то и не понятной зависти.
— Нет в нашем сегодняшнем мире необходимости Гадить! Нет!
Я не был в Африке, я не был В Азии, я не был в России. Не знаю, что такое тирания и тоталитаризм. Может там заставляют делать гадости. Поджаривать и пожирать детей, приговаривая особые молитвы между проглоченными кусками. Или срать на стол и коллективно поедать ложками говно. Трахать своих дочерей и сыновей. Сношаться с матерями. Воровать всё и у всех. И продавать всё и всем.
Может быть, там так и есть. Один Бесконечный Голод внизу и Безжалостные Изверги наверху. Нелюди, принуждающие к самоистязанию грехами, лишь ради насыщения чувства собственной Власти. Но такое и таких я видел не там, а здесь. У нас, в Америке. И такое точно есть здесь в Европе. В том, что мы называем цивилизованным обществом!
Так вот, всякую тварь, утверждающую — в Амстердаме ли, Париже ли, Нью-Йорке — что у нее не было выхода, вот и стала она такой "неправильной", надо закатывать в тюрягу до скончания дней. В свободном мире им не хуй делать!
Так прав я или нет? А, не слышу, — прав? Не прав?! Кто сказал?! Ты? Не тушуйся, не прячь глаза! Конечно, я не прав! Потому что пока есть на верху в офисах те сучки и сучьи сыны, которые много говорят и объясняют. Но ничего кроме бабла не видят и не чего кроме власти не ценят. Будут внизу люди, которых и, правда, не видят не слышат. И хочется даже не с голодухи, а от полной ненужности просто взвыть и что ни будь сотворить. Мерзкое примерзкое — что б все увидели и ужаснулись!
Вот так! Но все равно чем-то они неумолимо похожи — проститутки, хнычущие о своей несчастной жизни и те, наверху, резонно оправдывающие свои подлости через безвыходность положения, кроме как через гадость и подлость! Все они суть одно — черви бездуховные. У них внутри все сожрато. Это они придумали вжувательные ароматы, это от их нутра могилой воняет!
Питер слушая, речь вспомнил проблемы Эндрю с женой. Их войну взаимных измен. Как она выиграла в суде и обобрала Эндрю. Благоверная и широкая душой для посторонних, оставила муженька чуть ли не в одних трусах. Теперь её можно видеть в телевизоре. Она ведет какой-то дисскурсионный клуб по проблемам религии и современной морали.
Тут Эндрю опустил подбородок на подставленный кулак, скрывшись за чьим-то локотком. Питер опустил взгляд на приборную доску это современного аналога замочной скважины. Здесь можно было отрегулировать все: переключение с камеры на камеру, приближение и удаление, концентрацию и поиск звука. Он переключил камеру и приблизил изображение. Грустный и задумчивый Эндрю, опиревшись щекою о кулак, водил пальцем левой руки по соблазнительно выгнутому женскому животику.
— Помню раньше давным-давно, в детстве. Когда я не был таким громогласным матершинником. Но, кажется, что и не был тем худым, нескладным, даже робким мальчиком. Я залазил на чердак, спасаясь от своей семьи, а более от оголтелого приставучего двоюродного братца Который пытался сделать из меня своего преданного но забитого пса. Он таскал меня по улицам, злачным подростковым уголкам, где тогда уже было всё, что и сегодня. Только не ширялись и не нюхали кокс. Бедновато тогда людишки жили — не до кокса и героина. То слишком дорого было и для наших взрослых. Не то, что для пацанвы. Но была марихуана, выпивка, чаще самогон, карты, пристенок, армрестлинг и прочие забавы. С жуткими для детского сознания проигрышами. А может только в детском жестоком сознании они, и могли только родится? Начиналось с шуток — проиграл, принеси трусы своей бабушки. Привяжи незаметно полисмена уличного к столб. Или принеси дохлых кошек десять штук. Игры продолжались. Денег не было. Долги росли, менялись и формы расплаты. Играли на собственные задницы, играли на чужие. Играли на грабеж, играли на убийство…
На чердаке я встретил свою первую любовь. Да, слушай, пацан азиатский, слушай и перестань теребить мой член.
Да, любовь. Она тоже скрывалась от предков и сестры, тоже таскавшей её по улицам и уголкам. Девчонке, тогда было не прилично одной показываться в обществе. Если уж не последняя оторва, С теми и разговоры были другие, пацанские. Да, не смейтесь девочки, тогда и наши компании оборванцев тоже считались "общество", а не абы что. Оно и правильно. Где люди задерживаются чаще чем раз в неделю и дольше чем на четверть часа, там и возникает общество. Общество, со своими правилами, законами, модами, темами бесед, авторитетами и отверженными.