За столом как все уселись, старшего немца Тимофей Емельянович усадил по правую руку. Хозяин дома сказал: "Помолимся". И вслух, внятно, но негромко произнес трапезную молитву. Встал, перекрестился на образа, а сев, кивнул немцу. Тот понял, и произнес свою молитву. А закончив немецкую молитву, встал и перекрестился на русские образа.
Так и повелось. Позже, молитвы, правда, вслух говорить перестали. Каждый нашептывал одновременно свое. Но поднимались уже все вместе и клали вместе крестные знамения в один угол. Одним иконам. Позже Мария узнала, что у баптистов кланяться божьим изображениям перед обедом, да и вообще, не приято. Но лихолетья меняют земные правила. Старший немец, как-то сказал сидя на лавочке уже около своего дома, Марусе. Это было спустя месяцы после смерти отца, далеко после войны:
— Образа, иконы — суть идолопоклонничество. Но когда твой отец первый раз усадил всех нас вместе за стол, и мы обратились совместно к Богу с молитвой, я не уподобился обезьяне, подражая твоему отцу, крестясь в красный угол. Это меня теплой волной от пола подняло и повернуло в сторону написанных краской лиц. Но крестился я уже сам. Я понял: Бог заглянул к нам, в этот бревенчатый дом на краю мира и не оставит нас больше.
И про твоего отца я могу сказать — он не раб Божий. Такие люди никогда, ни у кого не были и не будут рабами. Более лучшего друга я и не мог ждать от Бога. Теперь он потребовался Ему.
Да-а, наверно не простые времена наступают, если даже на небесах нужда настала в нашей помощи. А мне что здесь делать? Нет, если я не хуже твоего батюшки, то и мне скоро помирать.
Скоро старый немец догнал старовера. Умер правильно, никого не мучая, ни кому не досаждая. Как по приказу. Ушел, как мобилизованный.
Пообедал. Почему-то после обеда поцеловал домашних. Лег, как бы передохнуть. Закрыл глаза и умер.
…………………
А до того была Война.
Бабушка Маруся говорила о войне как о каком-то месте, живом месте, но не страшном. Как о полном движения крае, но печальном притом. И было то место, может за тем леском, а может по той дорожке грунтовой на право, огибая поле ржи, за лысой горкой. Рассказала, как пришли в конце войны три похоронки, как она плакала над братьями, а над Николаем, мужем своим не убивалась. Просто онемела и больше месяца ходила безгласая. Она ведь задолго до пришествия официальной бумажки почувствовала, увидела, когда и как его убили.
Три похоронки. И ни капли ненависти на немцев. Верно, воевали они не с немцами, а со съедающим личины и души вселенским Злом.
Ваня слушал неторопливый рассказ бабушки Маруси и вспоминал её образ, то во сне, а то и видением, средь бела дня являвшийся ему. И такой же добрый взгляд её глаз, только её правильное, красивое лицо было молодым, без нынешних морщин.
Он был на Родине. Он чувствовал это. Ну, а как же Германия? Он парадоксально чувствовал, что и она, тоже его Родина! Сегодня он уехал, сегодня он не там, а она — все равно — в нем.
…А можно ли ни куда и не уезжать, но от земли своей отказаться? Проклясть её и жить на ней будто, на земле чужой по чужим законам? Жить чуждыми ей поступками и плодами чуждыми захламлять? Жить как Не Здесь, а на словах класться в верности и любви к земле этой.
А можно только раз вздохнуть здешнего воздуха, и родившись здесь быть увезенным, но там, на чужбине жить по законам родной земли во благо её и вопреки всему.
Сказала, проговорила бабушка Маруся, а Ване подумалось: "Вопреки всем! Даже не осознавая того…. Но, всё же — где земля его, чей дух в нем? Германия? Россия?"
Земля, вместе с воздухом просторов и соком почвы дает свой Закон. И если Дух Земли — микрочастицами пыли меж молекул кислорода. То Закон Земли — в сопряжении и соразмерности этих частиц со всем сущим в мире, малым и большим. И поймешь ты его без зубрежки. Лишь только воздух родины пронзит утренний свет.
…А может и ничего такого не говорила бабушка, — о земле, о воздухе, о людях с виду здоровых и радостных, но приносящих гнилые плоды? Ваня уснул, держа руку бабушке Маруси. Он не помнил, как она отвела и уложила его на кровать.
……………………
Проснувшись, Ваня увидел рядом на лавке стеклянную двухлитровую банку молока, прикрытую полотенцем. Выхлебал ее все присев на кровати и почувствовал, что нет в нем ожидаемых послесвадебных болезней.